Лучший мистический детектив - Гапарон Гарсаров

он кружил по лесу, и не мог найти холм, от которого к пещере вели зарубки. Видно, старый шаман оставил охранную завесу. И только когда солнце почти закатилось за вершины, Джеймс вспомнил, что может воспользоваться помощью духов. Все-таки его разум так и не принял появившейся в нем силы, и пользоваться ею он мог только когда вспоминал о ней, а не так как Ишкоти Наакво, совершенно не задумываясь.

Только призвав духов и попросив у них помощи, Джеймс увидел невдалеке ориентир, вокруг которого он бродил весь день, совершенно не замечая. Едва различая в темноте зарубки, он вскоре добрался до пещеры, но утомленный, стреножив коня, свалился под деревом и крепко уснул.

Ему снился океан — безбрежный, зеленоватый, сверкающий на солнце. Его волны ласково гладили прибрежный песок, на котором он лежал и бездумно глядел в синее небо. Рядом сидела Лаура, нежно перебирая пряди его волос.

— Ты уже все решил? Мне будет так тоскливо одной на этом острове. Может быть, ты возьмешь меня с собой?

— Милая, я вернусь очень скоро! Это моя последняя экспедиция, я обещаю. Я привезу нашему сына Алану огромное наследство, но нужно спешить, пока запад еще не полностью колонизирован, пока не захвачены все богатые залежи серебра. Может быть я найду и золото. Я думаю о нашем будущем. Прости, но взять с собой я тебя не могу. Это очень опасно, да и Алан очень мал, ему нужна ты, а не кормилица. Я люблю тебя и не смогу быть долго вдали от тебя…

— Я тоже люблю тебя и буду ждать столько, сколько нужно, — Лаура коснулась его губ легким поцелуем.

Джеймс резко проснулся, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он все еще чувствовал пряный вкус губ жены, а перед глазами его стояла картина прощания, когда он держал на руках его первенца. Алан… Тоска ледяным обручем сжала его сердце. Не дожидаясь рассвета, он соорудил факел и вошел в темный провал. Найдя пещеру, из которой вытекал золотоносный ручей, он зажег фитили в принесенных с собой глиняных горшочках с бизоньим жиром, и принялся за работу.

Целый день он засыпал золото в кожаные мешки и выносил их наружу. Только к вечеру он решил, что набралось достаточно, и покинул окончательно пещеру, пока золотая лихорадка не завладела его разумом. Рано утром, закрепив мешки на спине лошади, он направился домой, завалив вход в скалу, еще полную сокровищ, способных свести с ума любого.

Тахи ожидала его с горячим ужином — зажаренной свежевыловленной форелью. Ели они молча, окруженные мрачной тишиной. Джеймсу стало казаться, что окружающие лес, озеро, и даже небо давят на них, пытаясь вытеснить из себя чужеродный предмет, и он понял, что этот период жизни окончился, его связь с природой ослабла.

— Тахи, нам нужно уходить… Я знаю, как трудно тебе это слышать, но другого выхода нет. Без твоего отца будет очень непросто выжить здесь одним, ведь я так и не стал индейцем, — горько усмехнулся Джеймс. — Завтра будем готовиться к переходу на восток. Возьмем только самое необходимое — оружие, еду на две недели, талисманы и амулеты шамана, шкуру, барабан, лекарственные травы, которые ты собрала. Остальное придется оставить здесь. Дорога будет тяжелой, но нам нужно добраться до форта до первых заморозков.

Лунный Цветок молча кивнула, пряча глаза, полные слез. Они уснули, и всю ночь Джеймс сжимал ее в объятиях, будто боясь потерять навсегда. Будут ли они еще когда-нибудь так счастливы, как были здесь, в небольшой котловине, окруженной горами, под защитой добрых духов и мудрого индейца? Сможет ли он когда-нибудь забыть горящие глаза Мокетахво и проклятье Огненного Медведя, принесшего себя в жертву во имя священной мести и любви? Отпустят ли его духи, или последуют вслед за ним? У него не было ответов на эти вопросы.

С первыми лучами солнца, загрузив повозку, они отправились на восток, оставляя опустевшее типи, могилу старого шамана и частицу своих душ. Они шли по индейской дороге, сулившей им когда-то надежду и счастье, но теперь ставшей тоскливым путем в неизвестность. Джеймс не тревожился за себя, но Тахи стала его болью. Сердце его разрывалось, когда он смотрел, как бледностью и страхом покрывается ее лицо с каждой прошедшей ими милей. Нелегко ей было смириться с мыслью, что они направляются в страну врагов, уничтоживших всех ее близких. Она практически перестала выходить из повозки, так как ей было уже тяжело идти — беременность ее перевалила далеко за половину.

Джеймса мучил неразрешимый вопрос — что делать дальше, когда родится ребенок и закончится зима. Разумом он понимал, что он не должен возвращаться к себе на остров, но сердце его рвалось домой, ко всему тому, что он так любил. Он хотел видеть своего первого сына, которого оставил столько лет назад, хотел сказать «прости» Лауре. Он соскучился по своим книгам в библиотеке, где вечерами уютно трещал камин, по шуму океана, по соленому ветру, легким шорохом влетающему в окна. Это был его дом, в который он вложил свою любовь. Там остались его записки о путешествиях, его исследования, неопубликованные рукописи. Он должен был вернуться туда, но как, и в качестве кого он приведет туда Тахи? Поймет ли его Лаура и примет ли его незаконнорожденного сына? Он очень в этом сомневался.

Дни проходили один за одним, дорога приближала его к новой жизни, от мысли о которой сердце его трепетало в радостном предвкушении и сжималось в неясной тревоге. Через несколько дней, преодолев перевал Биг Хорна они встретили первый военный американский патруль. К этому времени Джеймс переоделся в свои старые брюки и сапоги, острым ножом подстриг волосы и надел перешитую Тахи рубаху. Попросив Тахи не показываться из повозки, он представился сержанту и с удивлением узнал, что его имя ему знакомо. Полтора года назад его поверенный и друг Роджер Хэррис, оставшийся на острове управляющим имением, разослал запросы в западные форты с просьбой разыскать его.

До форта Вильямсон оставался день пути. Они заночевали в повозке, а проснувшись утром увидели, что вся равнина покрыта свежевыпавшим снегом, искрившемся на солнце. Наступала зима. К вечеру они въехали в форт, и не привлекая внимания остановились в небольшом довольно грязном, но единственном в городе отеле с очень шумным баром, где праздновали наиболее удачливые старатели. Тем, которым не повезло, заливали свое горе дешевым пойлом в салуне поблизости. Устроив лошадь на конюшне, Джеймс перенес мешки в комнату, уложил Тахи в кровать, запер дверь и ушел в банк