Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов

— Так хожу, вот и худой.

— Ходит он. Ходит и ходит, а поесть некогда.

Поспорить было нечего.

После обеда бабушка качалась в кресле, Маркиз запрыгнул на колени сразу же как она села, — потоптался, лёг, завёл своё мурчание. Громкое, механическое, как небольшой дизельный трактор «Беларус» на холостых. Я устроился на табуретке у стола и пил чай.

— Геночка, ты больше не трать. Я и так живу как королева.

— Бабуль, я ж от души.

— Знаю, что от души. Поэтому и говорю — хватит. Сени вон протекают немного с угла, крышу бы надо поправить.

— Сделаю, не переживай, помню.

Она помолчала немного, гладила Маркиза вдоль хребта. Тот не реагировал — ему было хорошо, и весь остальной мир его по-прежнему не касался.

Гортензии я занёс в сени. Потставил все три горшка вдоль стены, подальше от сквозняка. Бабушка пришла следом, медленно, не торопясь, и довольно долго стояла, смотрела на них — сначала на «Анабель», потом на «Ванилла Фрейз», потом на третью, с очень длинным и сложным названием. Наклонилась, медленно поправила один горшок чуть в сторону.

— Вот так лучше, подальше от двери. А то от порога тянет, они вообще не любят сквозняки.

— Да, так правильно.

Она выпрямилась и ещё немного постояла. Ладонь легла на горшок сверху — просто так, не трогала, лишь придержала её там.

— Мы сажали когда-то, — уронила она тихо. — Максимка ещё маленький совсем был, называл их деревьями. Топтался тогда рядом, мешал больше, чем помогал.

— И что, выросли?

— Хорошие кусты выросли. Жалко, потом сгнили постепенно, я не уследила.

Я не ответил ничего. Просто стоял и смотрел, как она стоит над тремя горшками в тесных, плохо освещенных сенях, где с потолочной балки свисает небольшая связка сушёного укропа и всё пахнет старым деревом. В груди было тихо и в то же время очень неуютно, как бывает, когда тебе что-то говорят полностью про тебя, а ты не можешь сказать «это я».

— Ну вот и хорошо, что привёз, — добавила она, не оборачиваясь. — Посадим, вырастут.

На часах было без четверти двенадцать. Я засмеялся про себя, незаметно — день начался в пять тридцать восемь утра, была Тула, был питомник с Ниной Петровной и её лекцией про кислотность почвы, был гаражный массив с Игорем и стяжками, потом время за рулём и сейчас без четверти полдень, а у меня ощущение, что три часа ночи как минимум.

— Бабуль, мне ещё сегодня надо в Москву. Дела. — Я встал, потянулся. — Постараюсь скоро заехать, крышу перекрыть же надо.

— Ладно. Езжай. Спасибо за подарки. — Она поднялась, вышла на крыльцо вместе со мной. — Только аккуратно, дорога утром скользкая была.

— Буду.

Я наклонился, поцеловал её в висок. Она была маленькая, тёплая, от неё пахло печным теплом и чаем с малиной. Перекрестила меня в спину молча, пока я шёл к машине, — я почувствовал это спиной как-то, хотя и не видел.

Я поехал. В зеркале заднего вида крыльцо с бабушкой в телогрейке уменьшалось, потом скрылось за поворотом.

Вот и всё восьмое марта. Кресло стоит у окна. Три горшка в сенях. Щи на обед. До Москвы ещё ехать и ехать.

Розовый пуховик мелькнул в зеркале заднего вида ровно на том повороте, где дорога плавно уходит за берёзы у выезда из Дубков. Я даже не сразу сообразил — потом дошло: Люда. Идёт по обочине, в одной руке банка какая-то, на вид литровая, несёт очень аккуратно, как жертвенный сосуд. В сторону бабушкиного дома, явно по мою душу.

Я не затормозил.

Пригнулся чуть к рулю, как будто это вообще что-то меняло для человека с банкой на обочине — она же не снайпер, она меня по машине идентифицирует. Ну вот что за рефлекс такой сработал дурацкий, в самом-то деле. Тридцать семь лет. Бывший миллиардер, если верить факту собственной биографии. Прятался от военкомата в одиннадцатом классе за трансформаторной будкой — это понятно, это юность, там нервная система ещё не сформирована как следует. Но сейчас — от женщины с банкой. В розовом пуховике. На деревенской грунтовке.

Хмыкнул. Вслух, в салон пустой машины.

Ну и ладно. Едем дальше.

Телефон лежал на пассажирском сиденье, минуты не прошло, как он завибрировал. Я посмотрел краем глаза: «А ты уже уехал? Я малинки несла».

Три секунды я на это смотрел. Потом набрал — быстро, не думая: «Срочная работа, вызвали». Без смайлика, без точки, без ничего. Отправил. Положил экраном вниз.

Ещё через минуту завибрировало снова. Я взял.

«(((»

Три скобки. Значит, три степени обиды, или три разных вида печали, или мало ли что она вложила в эти знаки. Что интересно, мне от этих трёх скобок стало немного совестно — даже иррационально, потому что у меня не было ни единого намерения, ни обязательства, ни даже беседы, из которой Люда могла бы вывести что-то определённое, кроме того, что я существую и иногда приезжаю к бабушке. Но всё равно немного совестно — так, совсем небольшое, тёмное чувство где-то в области груди.

Я выдохнул. Положил телефон в подстаканник. Поехал дальше.

По М2 фур уже было меньше. Подарок из открытого багажника остался у бабушки и сейчас «Киа» просто ехала себе, ровно, без боковых нагрузок и без стяжек, затянутых так, что я потерял на них добрых десять минут, чтоб развязать. Включил радио. Там что-то не очень внятное, какое-то попурри из нулевых, диджей с голосом будущего работника колл-центра, но сейчас вполне подошло. Фон, просто фон, чтоб голова не гудела от тишины.

* * *

Домой я приехал в начале второго. Двор встретил как всегда: три «Лады» под окнами, четвёртая припаркована так, что выехать на ней в случае конца света будет крайне затруднительно — только боком и молясь. Третий этаж, знакомый запах в коридоре, шум воды у соседей сверху, которые, по всей видимости, решили на восьмое марта устроить генеральную уборку, за стеной слышно телевизор — какой-то праздничный концерт.

Зашёл, быстро снял куртку. В квартире было слегка прохладно, утром, перед отъездом забыл закрыть окно. Бросил ключи на полочку, прошёл в ванную.

Душ занял минуты четыре, не больше, я даже не думал там ни о чём — просто вода, горячая, потом чуть холоднее, всё. Голова полностью пустая, и это хорошо, потому что когда голова пустая — значит, утро было насыщенное.

Достал из шкафа купленные вчера брюки, рубашку белую. Оделся.

Подошёл к зеркалу в прихожей.

Ну.

Честно говоря, я даже не сразу сообразил,