Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов

что именно привлекло мое внимание. Просто встал и смотрел. Человек в белой рубашке смотрел обратно, и это был, конечно, я — вон и нос с горбинкой, и серо-голубые глаза, всё на месте. Но скулы выступили как-то, синева под глазами ушла, которая в первый месяц была такая, что я в зеркало лишний раз не смотрел из соображений эстетики. Плечи квадратнее, живота — ну, живота нет, в общем. Пробежки, гречка, диета поневоле благоприятно сказались на внешнем виде Гены Петрова.

Часы на запястье — те самые, простые пластиковые, с тёмным чёрным ремешком. Подтянул, застегнул.

Телефон на тумбочке тихо завибрировал уведомлением. Я посмотрел.

Лера: «Обед почти готов».

Я посмотрел на часы. Потом открыл навигатор, ткнул адрес её загородного дома. Час, при условии, что М2 не встанет. Лера ждала к трём. Сейчас время — чуть за два.

Впритык.

Я накинул куртку, подхватил ключи и выбежал во двор.

Виталик, твою-то мать!

Глава 19

Крузак стоял с включённой аварийкой прямо сзади моей «Киа». Чёрный, пыльный, с характерной вмятиной на заднем бампере — Виталик когда-то цеплял столбик на парковке у «Магнита» и до сих пор не выправил. Аварийка тикала так размеренно, что я секунд пять стоял и просто смотрел, как она моргает. Будто это меня успокоит.

Не успокоило.

Часы — четырнадцать ноль семь. До Леры — час по навигатору, если М2 пустая. А М2 уже ближе к обеду точно будет забита — все, у кого есть машина и тёща, едут к тёще. Значит, час десять и уже опаздываю. Значит, надо ехать прямо сейчас.

А я стою.

Водительская дверь у Крузака закрыта, за рулём пусто. Я обошёл со стороны двора, заглянул — на пассажирском сидела девчонка. Лет шестнадцать. Длинные тёмные волосы, чёлка набок, в ушах большие наушники-«чашки», на коленях телефон. Дашка. Точно Дашка — я её на фотках видел, когда Виталя на телефоне показывал.

Я постучал костяшкой в стекло. Она вздрогнула, стянула один наушник.

— Привет, Даша. Папа надолго?

— Не. Сказал — на пять минут. — Голос тихий, чуть хрипловатый, как у всех подростков, которые много молчат. — Только уже минут десять как нету.

— А вы откуда меня знаете?

— А мы и не знакомы. Я Гена, с третьего этажа. Папа твой про тебя рассказывал.

Она склонила голову чуть набок, изучая меня через стекло. Интерфейс включился тихо — светло-голубое, ровное, почти никакого давления. Тоска где-то внутри, но слабая, фоновая — яблочная кожура на языке, вот и всё. Чистая. К шестнадцати некоторые уже тащат вязкий бурый осадок — эта не тащила.

— Слушай, — я кивнул на руль, — я очень тороплюсь. Можно я твою машину чуть вперёд откачу, чтоб моя выехала? Папе скажешь, я просил.

Она пожала плечом — мол, делай что хочешь, мне-то что.

Я открыл водительскую, сел. У Виталика в салоне пахло одеколоном и старой кожей, а ещё почему-то жвачкой «Орбит» — наверное, для Дашки держит. Ключ торчал в замке, мотор молотил на холостых.

Я снял с ручника, прокатил Крузак ровно на три метра вперёд, поставил, дёрнул ручник обратно. Аварийку оставил — Виталик сам разберётся.

Уже собирался открывать дверь, когда Дашка вдруг повернулась ко мне всем корпусом.

— А вы Геннадий, да?

— Он самый.

— Спасибо вам.

Тихо сказала она, смотря в пол. Голубой ореол вокруг неё дрогнул, по краю плеснуло золотистым — как чайная заварка на солнце. Хорошая благодарность, плотная, с горчинкой. Взрослая — то, что говорить вслух не надо, она уже сама понимала.

— За что? — спросил я. Хотя уже понял.

— Ну… — Она крутила шнурок наушников между пальцами. — Это же вы папе сказали? Как со мной… ну, общаться.

Я выдохнул. Виталик, конечно, балбес — рассказал. Или, может, и не рассказал, а она сама догадалась. Дети, особенно девочки в её возрасте, считывают взрослых лучше, чем те взрослых считывают.

— Даш. — Я повернулся к ней нормально, чтоб видеть лицо. — Слушай. Я там ничего такого не сказал. Я просто напомнил.

— Что напомнили?

— Что он тебя любит. Это, в общем, и всё.

Она смотрела в свои руки. Шнурок крутила, крутила. Потом тихо:

— Он раньше так не разговаривал.

— Ну вот теперь разговаривает.

— Угу.

Помолчали. Надо ехать — Лера ждет, весь утренний график летит. Только вот встать и уйти прямо сейчас было нельзя. Остался сидеть.

— Даш. — Она унюхает пафос за километр, поэтому без него. — Папа у тебя грубоват, это да, и дурак бывает, я в курсе, сам сосед. Но он тебя реально любит, просто разговаривать про это не умеет. Вот и учится. Небыстро это всё.

— Угу.

— Ты тоже не сразу контакт с ним найдешь. Это нормально.

Она кивнула. Один раз, коротко, глядя в колени. Потом добавила, уже совсем тихо:

— Я ему открытку нарисовала. На двадцать треть. Дура, наверное, в шестнадцать лет открытки рисовать.

— Не дура. — Я хмыкнул. — Он её до старости в бардачке таскать теперь будет, поверь.

Уголок губ у неё дёрнулся. Почти улыбка.

— Ладно. — Я толкнул дверь. — Папе передай, что Крузак я подвинул. И что я ему пива должен — за то, что без спроса покатался.

— Передам.

Я выбрался, аккуратно прикрыл дверь — не хлопнул, прикрыл. Дашка снова надела наушники, отвернулась к окну.

Сел, завёл. Четырнадцать четырнадцать. Семь минут на всё, опаздываю еще больше.

Выехал со двора, повернул на Ворошилова. По М2 — спокойно, в правом ряду, скоростной режим не нарушать, менты на восьмое марта работают с особым удовольствием.

Поехали.

По дороге еще заскочил в цветочный, купил красивый букет цветов.

К дому Валерии я подъехал в четырнадцать пятьдесят девять. Навигатор на дисплее показывал ровно это время, я специально бросил взгляд на светящиеся цифры. Ворота поползли в сторону мгновенно, стоило мне притормозить у массивного кирпичного столба. Камеры зафиксировали номер, охранник нажал кнопку, автоматика отработала свой хлеб без задержек.

Лера стояла на крыльце. На ней было серое красивое платье.

Интерфейс накатил упругой волной прямо через лобовое стекло, легко пробивая дистанцию. Янтарь. Чистый плотный янтарь с едва заметной золотистой искрой по самому краю ореола. Цвет переливался ровно, без скачков. Словно свежий густой мёд в огромной стеклянной банке, когда его только достали с пасеки. На языке тут же осел насыщенный вкус легкой тягучей карамели. Ни малейшего следа фальши, полное отсутствие серой тревоги или зудящего бурого раздражения. Чистая радость. Радость предназначалась мне.

Я заглушил мотор. Вытащил ключ из замка зажигания, толкнул тяжелую дверь арендованной машины. Достал цветы и вышел на