Битва при Молодях - Даниил Сергеевич Калинин

Что вскоре окрасились кровью степняков.

За рейтарами на татар обрушились и дети боярские, без устали работая саблями — а у подножия холма закипела не сеча даже, а бойня. Ибо бегущие ногаи сгрудились на узком пятачке земли у Рожайки, невольно замедлившись у самого берега… Тут-то и догнали их русские ратники, принявшись беспощадно вырубать степняков! Но и последние, загнанные в угол, не нашли иного выхода, кроме как драться — и в воздухе также засверкали их кривые шамширы… Впрочем, куда больше татар испуганно рванулись вперед, порой падая в реку — да безжалостно давя собственно товарищей!

Без Теребердей-мурзы ногайцы словно бы лишились своей удали и рискованности — порой успешно заменяющей степным налетчикам и людоловам истинную храбрость…

Но уже дважды битые ногаи — это далеко не вся крымская орда. И уж точно не турецкие янычары! Османская пехота и свежие силы татар подошли к северному берегу Рожайки, покуда дети боярские истребляли ногайцев. И внезапно для русских воинов уже вражеский залп прогремел у подножия холма — а ведь «ени чери» вооружены мощными, дальнобойными мушкетами, бьющими с сошек… И калибр имеют едва ли не вдвое больший, чем у легкой аркебузы.

Десятки, сотни ратников сгинули в один единственный миг — а свежие татарские отряды, пустив стрелы, ринулись через Рожайку там, где ногаи уже миновали реку… Видя теперь, что его собственные полки пришли в смятение и пятятся назад, воевода Воротынский дважды протрубил в рог, дав условный сигнал к отступлению — а знаменосец его поднял знамя и принялся призывно махать им над головой князя.

Еще один условный сигнал был мгновенно считан — и головы стрелецких приказов, холодея в душе, отчаянно закричали:

— Братцы, вперед, на вылазку! Детям боярским помощь требуется!

…- Стрельцы, за мной!

Крик сотника поверг меня в шоковое состояние. Я замер столбом у показавшейся ныне такой надежной, дощатой стенки-«тура» — сложенной из дубовых досок не менее, чем дюймовой толщины! Хотя ведь совсем недавно еще вздрагивал всем телом от каждого удара стрелы, вонзающейся в наш с Юркой дубовый щит.

— Чего замер, Микитка? Примерз что ли⁈

— А… Зачем выходить-то⁈ Здесь мы хорошо защищены, а там…

Гюргий аж в лице изменился, жестко отрезав:

— Потому что сотник приказал. А стрельцы приказ сотника чтят выше, чем слово отчее…

Ну да, приказ есть приказ — а я ведь сам «записался» в служивое сословие… Но когда мы уже соскочили на землю, и я на ватных ногах побежал вслед за старшим товарищем, Юрка снизошел до объяснений:

— Ты пойми — со стены нам татар сейчас не достать. Просто не добьем из пищалей… А пушкарям нашим мешают палить сами дети боярские — они же поганых собой закрыли…

Сделав короткую паузу, Гюргий продолжил излагать:

— Да ведь и неспроста наши спину показали — могли бы и дальше рубиться! Хотя в рубке басурмане все одно бы вверх взяли — их ведь больше. Много больше. А уж если бы степняки детей боярских еще и окружили, то перебили бы их однозначно…. Но вот что наши сразу отступили — так то, я чую, замысел воеводы. Готовит князь крымчакам очередной вентерь… Вон, посмотри по сторонам! Передовой и сторожевой полки уже из табора выходят — да на крылья расходятся для удара!

Так… Ну табор — это понятно, это гуляй-город. Вагенбург табором еще чехи называли — но это же название используют и казаки… А вот что такое «вентерь» — тут я совсем без понятия. Однако же, скрытый выход нашей кавалерии на фланги вселяет определенную уверенность… И не иначе как вдохновленной этой самой «уверенностью», я вдруг громко и отчаянно (внезапно даже для самого себя!) закричал во всю мощь глотки:

— Сотник! Ставь нас по рядам — иначе сомнут татары!

Гольтяев резко обернулся, обжег меня строгим, недовольным взглядом… Но промолчал, продолжая бежать вперед. Бегу следом за стрельцами и я, хромая через шаг — не зажили еще пятки, больно-то как бежать…

— Зараза…

Впрочем, под горку бежать не так и сложно — да и расстояние плевое, всего-то сотни полторы метров! Другое дело, что выступившие из гуляй-города стрельцы в спешке смешали свои ряды — и сотни в приказах потеряли порядок… Но все же основная масса пищальников сумела более-менее разойтись на фланги, дав нашим кавалеристам широкий коридор для отступления.

И тотчас послышались зычные команды стрелецких голов — да прочих командиров:

— Сотня, становись!

— Фитиль пали!

— В жаграх крепи!

— Прикладывайся…

Мы зарядили свои аркебузы заранее — но перед выстрелом нужно вновь запалить притухшие фитили, да подсыпать пороха на полку из рога-натрусницы. Делов-то на самом деле на полминуты! В спокойном состоянии… А вот когда пальцы трясутся — и руки ходуном ходят от напряжения и выплеска адреналина в кровь!

Тут уже гораздо сложнее…

Да и как тут пальцам не трястись, если татары уже развернули лошадей к стрельцам — спешно набирая ход! Вот и худшие мои опасения воплощаются в жизнь — сейчас степняки разгонятся, и сомнут нас одним лихим кавалерийским ударом… Понятно, что конница крымчаков ни чета тяжелой польской гусарии — но все познается в сравнении. Даже невысокая степняцкая кобыла весит раза так в два, а то и в три больше крепкого, рослого мужика.

А на разгоне она его просто снесет, протаранив грудью! У нас же нет даже бердышей, чтобы татар накоротке встретить…

— Сотня, по десяткам в ряд — становись! Первый десяток — стоит на месте! За ним становится второй, следом третий, четвертый…

Крик Гольтяева прогремел совершенно для меня внезапно. И в очередной раз я протормозил, потеряв пару секунд на осознание происходящего… Потом краткий миг радости, осознание торжественности момента — убедил я сотника, моя взяла! И наверное, именно поэтому я сумел наконец-то закрепить дымящийся фитиль в жаграх…

Но уже мгновением спустя в землю прямо у моих ног вонзилась стрела, заставив меня вздрогнуть всем телом — а потом пришло и осознание: я же ведь в первом ряду стою…

— Первый десяток, прикладывайся — остальные ждут!

Вскинув аркебузу, я поспешил прицелиться в грудь коня скачущего прямо на меня всадника… До которого осталось всего-то с полсотни метров. Но как же быстро они летят вперед, мама дорогая… Даже земля под ногами скакунов словно бы дрожит!

И ведь на этот раз я целюсь в