Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин

Мы в ответ подарили большие напольные часы, украшенные золотом, серебром и рубиновым стеклом. Регламент позволил вынести часы так, чтобы аккурат к моменту завершения любования оными выглянула механическая кукушку:

— Ку-ку!

Гости удивились, бояре разулыбались.

Дальше — комплект булатных сабель с золотой насечкой и гербом Палеологов. Сверху — большая и подробная (насколько это вообще возможно) карта Евразии, где цветных пятен всего два — Русь и Китай, а между ними лишенные опознавательных знаков горы, степи и реки. Обозначены только торговые пути — нынешние одним цветом, будущие, через Сибирь, другим.

Персонально для императора — здоровенная сахарная голова. К ней — прянички медовые, с печатями в виде китайских иероглифов «мир» и «торговля». Зачерствеют за время пути до уровня камня, но посмотреть-полюбоваться сгодится.

Теперь можно немного поговорить о деле:

— Великий Государь, ты пишешь о пятистах лет, — задал вопрос посол. — Вспомнят ли этот день твои внуки и правнуки?

Глядя на гостей, Государь усмехнулся:

— Я строю не для внуков. Я строю для вечности. Если твой Император сделает то же, ни один варвар не посмеет нарушить наш мир.

Ну и хорошо, с Востоком как будто разобрались, а значит можно со спокойной душой разбираться с Западом.

* * *

Шло время, спорились дела. К 1571-му году на Руси завелась первая работающая электрическая лампочка, которая Государю очень понравилась. Даже портрет изготовили, где Его Величество изволят любоваться научным прорывом. Плана глобальной электрификации у нас, очевидно, нет, но Академия наук одним только этим подтвердила свое право на существование и бюджеты.

Но сегодня не радовали ни лампочки, ни другие мегапроекты, ни даже Папская булла, красиво звучащая на латыни как Bulla apostolica, в которой заклеймил меня Антихристом. Маски сняты, но неизбежная война от этого не стала более неизбежной.

Сегодня, 28 августа 1571 года, умер Дворецкий всея Руси, Данила Романович Захарьин-Юрьев. Тяжело ему было последние годы, но — как-то держался. В начале лета слег, почти не приходил в сознание, мучался, и, когда сделал свой последний вздох, мы — прости, Господи! — были даже рады.

Хорошо жил Данила, и то, как плохо он умирал, портило картину и раздражало остальных, напоминая о том, как короток человеческий век и о том, что смерть уравнивает всех.

На дворе Захарьиных царили суета, подавленная атмосфера и женская, горестная многоголосица. Плачут все, от мала до велика. Мужики держатся — даже потерявший брата Никита. Лицо чернее тучи, но держит лицо — он теперь старший представитель рода, ему положено.

Мы сидели в кабинете Данилы вдвоем — я и Иван Васильевич. Государь — в хозяйском кресле, за столом, а я копался в шкафах, собирая как бы совершенно секретные документы. Да, можно поручить кому попроще, но мне интересно — вдруг замечу чего?

— Знаешь, он ведь меня маленького нянчил, — с грустной улыбкой на лице поделился Иван Васильевич. — За всех сразу мне Данила был — за отца, за брата, за родича. Не льстил, не крал, не предавал. Столько лет… — вздохнул. — Как мы без него теперь?

— Меня понянчить не успел, зато против всей Степи повоевать рука об руку успели, — улыбнулся я. — Он уже тогда с жизнью прощался, а гляди — восемнадцать лет с тех пор протянул. И каких лет!

— Великих лет! — согласился Государь. — Великолепнейших лет! — поднялся со стула, прошелестев бархатом одежд, широко мне улыбнулся. — Лет, коих Русь никогда не видывала!

— И Слава Богу, — подытожил я. — О, помню это дело, — показал Государю папку «О разграблении средств на поставках огневого припаса. Том 4. 1556 год».

— Аки падальщик ковыряешься, — обиделся Царь.

— Прости, Государь, — вздохнув, я положил папку. — Что-то я в самом деле.

— Вошь бумажная, — продолжил сердиться Иван Васильевич.

— И Слава Богу, — перекрестился я. — Просто бумаги сии — продолжение Данилы нашего.

Пожевав губами, Иван Васильевич устыдился и перекрестился:

— Прости, Данила, за «падаль» мою.

— И вот это — продолжение, — я поднял со специальной, мраморно-золотой подставки, протез, который Данила последние полгода почти не носил от слабости.

Версия 4.0, легкая, бесшумная, хваткая — почти идеал.

— Знаешь, я когда на Русь попал, страшно было, — признался я Государю проводя пальцами по механизму. — Но люди Божии рядом, мастеровые, люд посадский… Все они меня как своего приняли. Не сразу, но — приняли. И я их принял, а вместе с ними — всю Русь. Всем сердцем принял, — улыбнулся, поднял глаза на Ивана Васильевича. — А потом Данила приехал. Я тогда в мешковине да чоботах ходил, а он — с дружиною огромной, при стягах да музыкантах. Люд посадский рты от этакого гостя раскрыл, — рассмеялся. — А мне — страшно было. А ну как Государь меня удавить от греха подальше захочет?

— И хотел, — хохотнул Иван Васильевич. — Война с татарвой идет, Казань взял, сбираюсь до Астрахани, англичане приплыли, дела государственные валом прут, а тут приходит ко мне Макарий и нашептывает, мол, в монастыре у нас не абы кто гостит, а брат мой кровный.

— Я бы удавил на твоем месте, — признался я. — Прости, Господи, — перекрестился.

Государь рассмеялся, отошел к высокой арке окна и прислонился к подоконнику. Сложив на груди руки, он посмотрел на меня с высоты с высоты своего роста:

— Поэтому, Гелий, ты и не Царь.

— Слава Богу, — от всей души перекрестился я. — Поговорили мы тогда с Данилой, диковины мои посмотрел.

— Печки дивные привез, — кивнул Иван Васильевич. — И знаешь, что о тебе сказал?

Я покачал головой.

— «Грек, но свой».

Я рассмеялся:

— Мне тож говорил.

— С Девлеткой — это Данила придумал, — поделился Царь.

Провокацию в виде моей помолвки.

— Хитро придумал, — не обиделся я. — Хорошо получилось. А главное — своей головой за сие поехал отвечать.

— Совестился очень, — продолжил Государь. — Вот и поехал.

— Государственного ума был муж, — вздохнул я. — И воин.

— Такой, что уже и не будет, — вздохнул Иван Васильевич.

— Не будет, — согласился я. — Обновляется Русь. Впервые в истории — системно, на всех уровнях сразу.

— Да знаю, — отмахнулся Иван Васильевич. — Благостно сие, крепнем. Да только куда взгляд ни кинь —