Таверна на прокачку 5 - Олег Валентинович Ковальчук

Словно отзываясь на мои мысли, система прислала сообщение о результатах проведённой тренировки, но я лишь отмахнулся. Отметив лишь, что в холодное оружие и воздушный клинок добавилось больше, чем обычно.

— На озеро! — заорал Генка, которому философские паузы взрослых были глубоко чужды. — Купаться! Кто последний, тот броненос!

И мы с хохотом побежали. Сыч расталкивал нас с пути, намеренно заваливая в траву.

Мы неслись через луг втроём, по росе, распугивая кузнечиков, и орали что-то дурное, и ржали аки кони. Сыч на бегу пытался ухватить Генку за шиворот, а тот вывернулся и запулил в него пучком травы. У самой воды я обогнал обоих, на ходу стянул рубаху и с разбегу, с воплем, врезался в озеро.

Вода обожгла холодом и я отфыркиваясь вынырнул. Утреннее солнце дробилось на ряби тысячей осколков. Сыч обрушился рядом с грацией падающего дуба, подняв волну до середины озера; Генка сиганул с разбегу ему на спину. Мы плескались, топили друг друга, отфыркивались и хохотали так, что с прибрежных ив снялись возмущённые пичуги.

Хороший будет день, думал я, отдуваясь на мелководье. Вот прямо чувствую, хороший…

— Макс, — вдруг позвал Генка испуганным голосом.

Я обернулся.

Он стоял по пояс в воде и смотрел на берег, где к самой кромке подступал ивняк.

Ветки шевельнулись.

И из них на свет выбралась Мариса.

Смех застрял у меня в горле.

Девчонку было не узнать. Платье изорвано, рукав держится на нитках, подол в грязи и репее. Волосы сбились колтуном, с застрявшими листьями: похоже, ночевала она прямо там, на голой земле. Левый глаз заплыл лиловым. А лицо… на нём не осталось ни следа от прежней Марисы: ни ехидства, ни гонора, ни вечно поджатых губ. Только опухшие от слёз глаза и мелкая, непрекращающаяся дрожь губ.

Она увидела нас троих, застывших в воде, сделала шаг, ещё один.

И разревелась.

Глава 14

В центре внимания

Я не сразу сообразил, что вижу. Первой моей мыслью было: неужели Мариса до сих пор ревёт из-за той истории с собаками? Ведь столько времени прошло.

Мысль прожила ровно секунду. Пока я не разглядел девушку как следует.

Заплывший лиловым глаз. Разодранный рукав, висящий на нитках. Подол в грязи, в репейнике и прилипших листьях. Похоже она долгое время лежала на земле. А еще она вся дрожала.

Вчера, когда мы встретились, она выглядела совсем иначе.

Нет, это не из-за собак. На её долю с тех пор выпало что-то ещё.

Внутри стало очень тихо и очень холодно.

— Мариса, — я вышел из воды, стараясь двигаться медленно и говорить ровно, — всё… хорошо, — самая дебильная фраза которую можно говорить в таких ситуациях, но что еще здесь скажешь? — Всё, ты в безопасности, ты среди своих.

Мариса стояла сгорбившись и ревела, по-детски прижав ладони к лицу. Она смотрела на нас так, будто не до конца верила, что мы настоящие.

— Так, — я обернулся. Сыч уже выбирался на берег, и с его лица сдуло всё утреннее сияние, остался мрачный, собранный мужик. Растерянный Генка стоял по пояс в воде и явно ничего не понимал. — Генка, слушай меня внимательно: сейчас бежишь к Елене со всех ног. Скажешь…

Я осёкся.

— Стой. Стой, — я поймал его за плечо, когда он уже рванулся. — Ничего не рассказывай. Просто скажи: Макс очень просит прийти. Очень срочно. Всё понял?

Генка сглотнул, кивнул и дал такого стрекача, что только пятки засверкали.

Мы с Сычом, не сговариваясь, не обтираясь оделись, и повели Марису домой.

Дорога казалась в десять раз длиннее той, когда мы бежали к озеру.

Мы шли по обе стороны от девчонки, не касаясь, чуть поотстав, как почётный караул и не знали, что сказать. Потому что… а что тут скажешь? «Что случилось?» — и заставить её пережить это заново, прямо здесь, посреди луга? «Всё будет хорошо?» — всё уже не хорошо. Любые слова казались фальшивыми, и мы молчали, и Мариса молчала, только всхлипывала на каждом третьем шаге, и это молчание было очень тяжёлым.

В таверне я усадил её в самый дальний и тихий угол, спиной к стене — так, чтобы Мариса видела всю комнату и дверь. Так ей будет спокойнее.

— Сейчас, — я метнулся к очагу, плеснул в кружку тёплого взвара, того самого, с душницей, успокаивающего. — Вот, попей. Маленькими глотками…

Я протянул кружку и Мариса отшатнулась.

Я застыл с кружкой на весу.

Внутри натянулась струна. Я набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул.

— Хорошо, — сказал я тихо и поставил кружку на дальний край стола, отступив на шаг. — Она здесь. Захочешь — возьми. Я рядом, вон там, у очага. Никто к тебе не подойдёт.

Сыч, топтавшийся у двери, поймал мой взгляд. Челюсти его были сжаты так, что борода топорщилась.

И тут со двора донёсся скрип телеги, торопливые шаги — и голос Николая, каким я его никогда не слышал:

— Давай сюда его, быстро!

Предчувствуя неладное, я вылетел на крыльцо.

Во дворе стояла телега. Николай и Анатолий уже снимали с неё что-то тяжёлое, и я не сразу понял, что это человек. Потом я разглядел распухшее лицо и обмякшее тело измазанное в грязи.

А затем я узнал Виктора.

Узнал, честно говоря, с трудом. Лицо тавернщика превратилось в сплошной сине-багровый отёк, губы разбиты и покрыты коркой, бровь рассечена до кости, один глаз не открывался вовсе. Дышал он с влажным хрипом, и на каждом вдохе в груди у него что-то булькало.

— Тихон прибежал, поднял нас, — Николай говорил отрывисто, пока мы втроём заносили Виктора внутрь. — У Петра во дворе лежал. Всю ночь пролежал на земле. Пётр, сволочь, дрых… Срочно надо за Еленой!

— Уже отправил, — сказал я. — Генка побежал. Она скоро будет.

— Отправил? — Николай на миг сбился. — Откуда ты…

И тут он увидел Марису в углу.

Я смотрел, как меняется его лицо — недоумение, узнавание, взгляд с девочки на Виктора, с Виктора на девочку. Он явно пытался понять, что могло произойти этой ночью, и картинка нескладывалась. Как впрочем и у меня.

Виктора уложили на лавку у окна, подсунув под голову свёрнутую попону. Анатолий, знавший толк в полевых ранах, быстро и бережно ощупал его рёбра, руки, живот и с каждым движением лицо его