Таверна на прокачку 5 - Олег Валентинович Ковальчук

— Он… — вытолкнула она сквозь рыдания, и комната замерла. — Он меня…

И не договорила. Захлебнулась. Уткнулась в колени.

А вокруг стояли суровые и хмурые мужчины. Все вокруг смотрели. Все переживали из-за неё. Так как она всегда хотела. Чтобы вокруг неё все переживали и думали, как ей угодить.

Весь мир, вся комната, все мысли всех этих людей крутились сейчас вокруг маленькой Марисы.

И где-то на самом дне её, под настоящим, честным, рвущим грудь горем, шевельнулось нечто незнакомое. Странное удовлетворение. Да, с ней приключилось нечто страшное, но теперь она в центре внимания.

Вот и пусть попереживают. Пусть думают, как ей досталось…

Мысль была гадкая. Мариса чувствовала, что есть здесь что-то неправильное и сулящее последствиями нехорошими последствиями. Но ведь не для неё. Это она здесь пострадавшая. А остальные пусть получат по заслугам.

— Это был барон. — C мрачной решимостбю сказал Анатолий.

— Так это оставлять нельзя, — покивал Николай. — На этот раз он должен ответить.

В груди Марисы разлилось тепло. Да это он! И пусть его накажут! Так ему и надо.

Она всхлипнула и зарыдала пуще прежнего.

Глава 15

Голос гнева

Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как во дворе свистит ветер. Сергей медленно поднялся с корточек и отошёл к стене. Он на миг упёрся лбом в угол, судорожно вдохнул.

Сыч глядел в пол. Николай, в окно. Анатолий стоял неподвижно, только пальцы его медленно сжимались и разжимались, будто стискивая рукоять меча.

А я смотрел на Марису и внутри у меня было черным-черно.

Я вчера кормил этого урода. Вежливо улыбался, стараясь сгладить конфликт. Я думал что я умный и гасил конфликт. Тянул время… А Джозеф выспался на моих травках, встал свеженький, и пошёл вечером гулять по деревне.

Двадцать лет ресторанного бизнеса научили меня договариваться с любыми упырями. Но сейчас мне по-настоящему, до дрожи в пальцах, хотелось чего угодно, но не договариваться.

Дверь скрипнула, в таверну начали входить люди.

А ведь утро. Люди идут на завтрак. Деревня, отоспавшись после вчерашнего пира, потянулась за новыми лакомствами. А завтрака-то и не было. Очаг стоял холодный, и вместо шкворчащей сковороды входящих встречала немая сцена. Заплаканная девчонка в углу. Избитый Виктор на лавке. И четверо мужчин с такими лицами, что первые вошедшие застывали на пороге, забыв закрыть рты.

Дверь в очередной раз распахнулась. В таверну вошёл мельник.

— Здорово, хозяева! Слыхал я, тут у вас такое готовят, что… — он осёкся на полуслове. Взгляд его прыгнул с Марисы на Виктора, а потом на серого старосту у стены. — Это… это что тут происходит-то⁈

И тут будто прорвало плотину.

Не знаю, кто сказал первым. Кто-то шепнул кому-то, тот — соседу, сосед — вошедшему следом, и страшная весть покатилась по таверне, по двору, по улице, обрастая на ходу, как ком, катящийся с горы: барон… девчонку… старостину племянницу… ночью… а дубовоярского гостя, что вступился, до полусмерти забили, вон лежит… Люди прибывали, зал наполнялся, и гул нарастал — тёмный, низкий, недобрый.

— Да что ж это делается!.. — охнул кто-то, прижав ладони к голове.

— На вилы! — рявкнули от дверей. — Этого борова надобно на вилы поднять! Он же хуже зверя лесного! Зверь хоть с голоду дерёт, а этот с жиру!

— Верно-о!

— Погодите, мужики… — начал было кто-то.

— Чего годить⁈ — вперёд протолкался Демид, плотный мужик с выселок; я знал его, брал по три шаурмы и вечно выспрашивал про специи. Сейчас лицо у него было бурое, а глаза страшные. — Чего годить, я вас спрашиваю⁈ Ждать, когда он следующую попортит⁈ У меня дочь красавица! У тебя, Фрол, две! У Матвея — девка на выданье! Что, так и будем по одной ему подкладывать да утираться⁈ Деревня порченых баб? Вот это нам надо, да⁈

Зал взревел.

— Дожили! У себя дома нос боимся на улицу казать!

— Детей на улицу не выпустить!

— Вчера мужика середь бела дня забили — мы смолчали! Нынче, вон чего! А завтра что будет⁈

И тут поверх общего рёва грохнул посох о половицы.

— А ну тихо, горлопаны! Дайте старому сказать!

Тихон. Я и не заметил, когда он вернулся, — а он, оказывается, стоял у дверей, серый от усталости, и теперь протолкался к лавке с Виктором.

— Вы орёте, а я видел! — старик обвёл зал таким взглядом, что притихли даже задние ряды. — Я его утром нашёл. Вот этими руками с земли поднимал. Он всю ночь — слышите, всю ночь! во дворе на голой земле провалялся, лицом в пыли, кровью харкая! А Пётр за стенкой дрых! — Голос Тихона зазвенел. — Меня сотня пчёл разом жалила, выжил. Бронелоб коня моего сожрал, выжил. А от такого люди, не выживают. Тут деревня гниёт, коли по её улицам такое ходит!

Рёв поднялся такой, что задрожали новенькие столы Сидора.

Анатолий шагнул вперёд, народ поутих, глядя на воина, который успел заслужить уважения.

— Тихо! — сказал он негромко, но люди умолкли. — Тихо, мужики. Теперь меня послушайте.

Он обвёл зал тяжёлым взглядом.

— Я вас понимаю. Я, может, поболе вашего сейчас туда сходить хочу. Но давайте по-честному: мы до конца не знаем, что произошло. — По залу прокатился возмущённый ропот, но Анатолий поднял ладонь. — Не знаем! Девочка так ничего и не ответила. Я не умаляю, она натерпелась, это видно. Но что именно было надо уточнить. — он повысил голос, перекрывая протест. — Пусть придёт Елена. Осмотрит. Поговорит с ней. По-женски, без нас, без толпы. Тогда и будем знать, за что спрашивать. Дайте девочке прийти в себя.

— Да чего тут уточнять-то⁈ — взвился Демид. — Виктора — вон, живого места нет! Девка — вся побитая, в рванье! Что тебе ещё уточнить надо, Анатолий⁈ По слогам чтоб рассказала⁈

— Не позорь дитё расспросами! — поддержала баба от дверей. — И так всё ясно!

— Ясно им… — Анатолий скрипнул зубами и зашёл с другого конца: — Хорошо, но вы понимаете, что он — благородных кровей? Он сын барона Дария. Простолюдна поднявшего руку на благородного ждёт виселица. Причём и тому кто бил и всем, кто рядом стоял. Пойдёте с вилами, через месяц вдоль тракта будут качаться двадцать наших мужиков, а ваши бабы с детьми пойдут по миру.