Таверна на прокачку 5 - Олег Валентинович Ковальчук

— Рёбра сломаны. Три, может, четыре. Рука вывихнута. Живого места нет. — он помолчал. — Его долго били. Причём лежачего.

Виктор застонал. Его здоровый глаз приоткрылся, мутный, плавающий, и с усилием сфокусировался на нас.

— Виктор, — Николай склонился к нему, — ты меня слышишь? Кто? Кто тебя так?

Дверь хлопнула.

На пороге стоял запыхавшийся и встрёпанный староста без шапки.

— Люди добрые, — заговорил он с порога, — Марису мою не видали? Племянницу? Дома не ночевала, мать с утра в голос воет, весь дом переполошила, прибежала ко мне. Как бы не пришлось всю деревню…

Он осёкся.

Сначала он увидел Виктора и слова застряли у него в горле. Староста побледнел, шагнул ближе, вглядываясь в изуродованное лицо:

— Это ж… это ж Виктор, гость дубовоярский… Что случилось-то?..

А потом его взгляд скользнул дальше по комнате и упёрся в угол.

В Марису.

Заплаканную, с заплывшим глазом, в разодранном платье.

Я видел, как у Сергея изменилось лицо. Как с него разом сошла вся начальственная суетливость. Осталась только отеческая забота.

В этот момент Виктор разлепил разбитые губы. Говорил он еле слышно, с длинными паузами, выталкивая слова вместе с хрипом:

— Девочка… у барона… плакала какая-то… ночью… Я пошёл… разобраться… — булькающий вдох. — Их много было… Я пытался… Но не смог… — Его здоровый глаз заблестел, и я с оторопью понял, что это слёзы. — Ничего… не смог… Избили. Дальше не знаю… что с ней… Очнулся только сейчас… Надо спасти…

Он попытался приподняться, но Анатолий мягко и непреклонно прижал его обратно.

— Лежи, герой.

Виктор откинулся тяжело дыша. И видно было, что не побои его грызут, а то, что он не смог помочь. Он дал бой, но проиграл, и всю ночь провалялся в пыли. И только сейчас очнулся, не зная, сумел ли выиграть для девчонки хоть время.

Я оглянулся на Марису. Она сидела в своём углу, обхватив колени, и смотрела на избитого Виктора округлившимися, остановившимися глазами.

— Мариса… — Сергей шагнул к ней, остановился. Голос его упал до шёпота: — Что произошло?

Девочка сжалась.

— Девочка у барона плакала, — повторил с лавки Виктор. — Ночью… Я слышал… Проверить бы… спросить с барона…

Слова упали в тишину, как камни.

Сергей медленно повернулся от Виктора к племяннице. Лицо его стало совсем белым. Он грузно и неловко опустился перед ней на корточки и спросил, с трудом выталкивая каждое слово:

— Мариса, посмотри на меня. Было что-то? Скажи мне. Он с тобой… — голос старосты сорвался, — он с тобой что-то сделал?

И Мариса снова разрыдалась.

В голос, взахлёб, уткнувшись лицом в колени, содрогаясь всем телом, но не сказала ни единого слова. Так мы и стояли вокруг, и бестолково молчали. Все прекрасно всё понимали, но никто не решился расспрашивать. Ни у кого не повернулся язык задать тот самый вопрос.

Мужчины медленно переглянулись поверх её головы.

И я увидел в глазах каждого одну и ту же мысль.

Интерлюдия 6

Вечером, когда Ефим со Стёпкой прошли мимо, не обернувшись, Мариса шагала по деревне, не разбирая дороги, злая, с горячими глазами, пиная камешки. И вынесло её, как назло, в глухой проулок. Прямо на проклятого барона.

Дальше всё случилось быстро и страшно.

Она огрызнулась — как огрызалась всегда. Он засмеялся. Она пригрозила дядей, но ему было всё равно. А потом из сумерек, по одному, беззвучно, выросли его воины и кольцо замкнулось.

Мариса открыла рот, чтобы закричать.

И не закричала.

— Пискнешь, прирежу, — шепнул ей один из дуболомов.

Крик застрял где-то под горлом, в груди, в сведённом судорогой животе, да так и не вышел. Чужая ручища сгребла её за плечо, вторая легла на затылок, кто-то хохотнул над ухом, дохнув луком и железом, а она всё пыталась вытолкнуть из себя хоть звук, хоть писк, и не смогла. Руки ноги сковало страхом, а тело перестало слушаться.

Её грубо толкали и вели куда-то.

Ноги шли, куда вели. Язык окаменел. Как в дурном сне.

Так, молча, оцепенев, как кролик в силках, она и позволила увести себя через тёмные задворки, вверх по скрипучей лестнице, в комнату, где пахло сивухой, свечным салом и чужим потом.

— Заходи моя красавица. Во-от так… Здесь не баронская опочивальня, но тоже сносно, — барон ввалился следом, качаясь и держась за косяк. Затем разогнал воинов, — А вы ступайте. Ступайте, ступайте… Гуляйте.

Дверь прикрыли. Мариса осталась сидеть, куда посадили, — в продавленном кресле у стола, — прямая, как жердь, с ладонями, зажатыми между колен.

Джозеф был пьян чудовищно. Он перемещался по комнате короткими неверными шагами, от стола к сундуку и обратно, что-то ронял, поднимал, бормотал, и всё время говорил, говорил сладким, вязким, спотыкающимся голосом:

— Ну-у… ну что ты, девочка моя… что ты как неродная… Не бойся. Никто тебя не обидит. Дядя Джозеф он добрый… он ласковый… Ты просто… неласковая была на улице, да? Грубая была? А мы это исправим… Вот. — Перед ней стукнула глиняная кружка, плеснуло кислым. — Выпей. Выпей и всё… расслабься.

Мариса не шевелилась. Она смотрела на него снизу вверх, как кролик на удава, и в голове было пусто и звонко, ни одной мысли. Только колотилось сердце, часто и мелко, как у пойманной птицы.

— Ну что ты. — В голосе барона проступило раздражение. Он с нажимом приказал, протягивая кружку: — Выпей, я сказал.

Рука сама поднялась. Кружка ткнулась в зубы. Мариса отхлебнула — чуть-чуть, глоток, — кислое пойло обожгло горло…

И тут он положил руку ей на коленку.

Ладонь была горячая, влажная, тяжёлая и внутри у Марисы будто щёлкнул переключатель.

Оцепенение слетело разом. Мир вернулся: резкий, чёткий, оглушительно настоящий. И вместе с миром вернулся голос.

— А-А-А! УЙДИ! УЙДИ ОТ МЕНЯ!!! — она заверещала так, что сама оглохла, отшвырнула кружку — черепки брызнули по полу — и забилась в кресле, отдирая от себя эту руку, царапаясь, лягаясь. — НЕ ТРОГАЙ! ПУСТИ! ПУСТИ-И-И!

— Т-тихо! — барон отпрянул, замахал руками. — Да что ты орёшь⁈ Заткнись! Ну заткнись же, дура, услышат!..

— ПУСТИ-И-И! ПОМОГИ-И-ИТЕ!

— Да замолчи ты!.. — он попытался ухватить её за плечи, усадить, зажать рот — она извернулась и цапнула зубами воздух у самых его пальцев. Барон отдёрнул руку и выругался. Затем залепил ей пощёчину.

Девушка тут же осеклась и