Жрец Хаоса. Книга ХVI - М. Борзых

* * *

Латиф Сафарович, плюнув на коронационные торжества, слился с Тьмой и отправился не куда-нибудь, а в старое имение под Казанью — туда, где когда-то погибла Сахиба-ханум. Он покинул имперскую охоту незаметно, растворившись в собственной тени: ни прощаний, ни объяснений, только короткая записка с извинениями оставленная для императорской четы. Сейчас, когда его внучка томилась в плену у османского султана, соблюдать этикет и делать хорошую мину при плохой игре было выше его сил. В отличие от Франца-Фердинанда, в бессильной злобе готового перегрызть горло султану, мурза знал, к кому ещё можно обратиться за помощью, кроме людей.

Отправился он на малую родину, движимый интуицией, и наверняка сам не смог бы сказать, что именно его сподвигло на столь безумный поступок. Почти пять сотен лет осторожного отстранения женщин от власти в роду Тенишевых — и вот результат: нынешний мурза сам едет на поклон к месту гибели последней слившейся с Тьмой.

А всё из-за Алисы. Девочка с его кровью, и так пострадавшая от превратностей своего происхождения, одаренная проклятьем и должная влачить жизнь в одиночестве, имела право не закончить жизнь вот так. Особенно когда впереди забрезжил луч надежды в лице Франца-Фердинанда.

Мурза верил, что русские своих не бросают, и верил, сборная делегация отправится вызволять его внучку. Но что успеет пережить девочка до того — одним богам известно. И к тому же, как показал пример Ночиной, измываться над женщиной можно, даже не прикоснувшись к ней.

Да, можно было лелеять надежду на то, что Алиса попросту убьёт султана проклятием. Но тогда ей самой не сдобровать — шёлковая удавка на шею завершит жизнь его внучки, к которой Латиф Сафарович, успел привязаться, хоть та и воспитывалась в немецком княжестве.

Потому, направляясь в растревоженных чувствах сквозь Тьму к месту бывшего дворца Сахибы-ханум, последней резиденции владетельных ханов Казани, Латиф Сафарович знал: если не достучится до ауры проклятого места, то сам вполне может стать ещё одной жертвой местных болот, кишащих кровью основного рода. Но отчего-то мурза был точно уверен, что так — правильно.

К тому, что осталось от бывшего родового поместья, он прибыл ближе к полуночи. Идеальное время для того, чтобы воззвать к Первородной Тьме. Луна, затянутая облаками, едва пробивалась сквозь пелену, и окрестности тонули в густом, вязком мраке, какой бывает только над гиблыми местами. Снега здесь не было и в помине. Впереди был искорёженный лес, источавший из себя кровавые миазмы. Мёртвые деревья со скрюченными ветвями-пальцами, тянувшимися к небу, стояли в неестественной тишине. Ни птиц, ни зверей, ни даже ветра. Только запах крови и гнили, поднимавшийся от болот, да аура места, что давила, отпугивая всех мужчин, и в то же время аппетитно облизывалась на мурзу, словно он был ещё одним недобитым предателем.

Скинув сапоги, мурза порезал себе ступни острым ритуальным ножом, который достал из-за пояса. Босым, словно входит в святилище рода, он вступил в тёмные воды болота, позволяя собственной крови смешаться с кровью предков, навеки бурлившей в ярости и злости. Холодная, вязкая жижа приняла жертву с тихим, довольным чавканьем.

Мурза заговорил, стоя босиком на этой пропитанной смертью земле, воздев руки к небу, туда, где когда-то высился дворец Сахибы-ханум, а теперь лишь гнилые сваи торчали из трясины:

— О великая Первородная! О слившаяся с Тьмой! О эхо души, некогда преданной и уничтоженной, той, кого постарались вычеркнуть из истории, но которую не смогли стереть из памяти рода и империи! Прошу тебя о помощи и справедливости — не для себя.

Он перевёл дыхание, чувствуя, как Тьма вокруг сгущается, прислушивается, пробует его слова на вкус.

— Знаю твоё отношение к мужчинам, кои предали тебя, убили твоих самых близких. Прошу о справедливости и о помощи для такой же, как ты: юной девы, побывавшей замужем, но так и не ставшей женой; проклятой по рождению и при этом используемой, словно инкубатор. Обрати внимание на плоть свою от плоти, кровь свою от крови — и помоги ей, когда придёт час.

Мурза чувствовал, как ноги стремительно засасывала вязкая трясина, даже болота, казалось, замерли, перестав пузыриться кровавыми газами в предвкушении новой жертвы. Когда кровь дошла до груди Латифа Сафаровича, сковав его по рукам и ногам, у енго над ухом раздался женский голос с хрипотцой, низкий, перекатывающийся, точно гром за горизонтом, и в то же время пронизывающий до самых костей:

— Чем ты готов оплатить просьбу?

Латиф Сафарович не колебался ни мгновения:

— Силой, жизнью, кровью — на выбор.

— Хороший выбор. Я хочу всё! — расхохотался женский голос, и смех этот эхом прокатился над болотами, вспугивая невидимых тварей, таившихся в трясине. — Но не всякий потомок достоин помощи. Посмотрим, как себя поведёт твоя внучка. Если окажется недостойной — поплатитесь оба.

Глава 18

Я сидел в гостиной городского особняка, разбирая утреннюю корреспонденцию, когда дворецкий принёс запечатанный конверт из плотной слоновой кости бумаги с вензелем османского султана. Сургучная печать с тугрой — каллиграфической подписью Баязеда IV — была цела, значит, письмо не вскрывали.

— Курьер от османской делегации, — доложил дворецкий. — Передал лично в руки, велел кланяться.

Я сломал печать и пробежал глазами по строкам. Написано было на османском — том самом архаичном варианте, на котором мы с Баязедом беседовали на охоте. Почерк изящный, с завитушками, но твёрдый — явно писал личный секретарь под диктовку.

«Его султанское величество Баязед IV, Повелитель Тьмы и Владыка Османской империи, свидетельствует своё почтение князю Угарову и приглашает его вместе со спутницей посетить Стамбул для изучения древних архивов султанской библиотеки. Его величество полагает, что учёные занятия могут быть полезны обеим сторонам и послужить укреплению взаимопонимания между двумя великими родами».

А ниже — приписка, выведенная явно другой рукой, более размашистой и властной:

«P. S. Возможно, там Вы отыщите древность, равнозначную дару для правящего монарха».

Я хмыкнул и откинулся в кресле. Уж более прозрачного приглашения к обмену сложно было представить. Баязед давал понять: он готов обсудить судьбу Амрапали, но хочет, чтобы я лично явился в его логово. Вежливо, дипломатично, с соблюдением всех приличий — и в то же время абсолютно недвусмысленно.

Там же, в приглашении, указывалось, что в случае согласия князя Угарова вместе со спутницей ожидают в полночь на столичном лётном поле, в особой зоне иностранных делегаций. Ни адреса для ответа, ни просьбы