Жрец Хаоса. Книга ХVI - М. Борзых

глубокий поклон, коснувшись кончиками пальцев сперва груди, затем лба, и, не выпрямляясь до конца, жестом пригласил следовать за ним. Его слабая аура выдавала в нём мага второго-третьего ранга, не более, но выправка и манеры были безупречны.

Увидев, что каюты раздельные, Инари опередила меня и на ломаном османском высказала недовольство. В голосе её прорезались те самые капризные, требовательные нотки, которые так хорошо умеют изображать восточные женщины:

— Прошу простить, но я не ночевать отдельно от свой господин. Закон запретить. Если господин нет рядом, кто защищать бедная женщина в чужой страна?

Она для убедительности прижала ладони к груди и опустила глаза, изображая смирение, но я-то видел, как в глубине её зрачков пляшут золотые искры, Инари откровенно забавлялась.

Похоже, нечто подобное и предполагал османский служащий, потому, ничуть не удивившись, с поклоном приказал слугам нести вещи в мою каюту. Двое дюжих молодцев в шароварах и коротких куртках подхватили багаж и бесшумно исчезли в полумраке коридора. Судя по всему, нас проверяли по принципу «получится — не получится». Не получилось. Османы не особо расстроились, напротив, секретарь понимающе улыбнулся в усы.

— Располагайтесь. Через час Его Султанское Величество ожидает вас на ужин.

Мы с Инари демонстративно взглянули на часы, висящие на стене каюты напротив массивной постели, показывающие полночь.

— Ничего необычного, — произнёс служащий с лёгкой, понимающей улыбкой. — Просто тенеманты живут несколько в ином графике, и то, что для обычных магов — поздний ужин, для тенемантов — обед. Его Султанское Величество предпочитает ночные трапезы.

Что ж, отказ от предложения разделить трапезу с султаном, по сути задержавшимся исключительно ради нас на лишние сутки в столице, ведь его не было на Ярмарке Чудес, было бы верхом неблагодарности. Поэтому мы согласились. Прежде чем отпустить секретаря, я уточнил дресс-код.

«Парадное, но дорожное», — был ответ.

На сборы ушло не больше получаса. Инари сменила дорожное кимоно на более изысканное из тёмно-вишнёвого шёлка с вышитыми серебром хризантемами, а я ограничился тем, что сменил дорожный сюртук на церемониальный камзол с гербом Угаровых. И ровно через час, минута в минуту, нас проводили в огромную каюту, просто кричащую от роскоши.

Каюта эта больше напоминала тронный зал, по какому-то недоразумению оказавшийся на борту дирижабля. Высокий потолок, с которого свисали хрустальные светильники на золотых цепях. Стены, обитые алым шёлком с золотым тиснением. Пол, устланный коврами ручной работы — персидскими, судя по орнаменту, — такой плотности, что нога утопала в ворсе по щиколотку. В центре зала, прямо под самым большим светильником, располагался невысокий столик на резных ножках, окружённый грудой подушек.

Султан не отказывал себе в удовольствиях: будь то женщины, вино, благовония или алхимические изменители сознания.

Столы ломились от блюд, будто Баязед пытался перещеголять коронационный банкет Пожарских. Чего здесь только не было: запечённый целиком барашек, фаршированный рисом и гранатовыми зёрнами; серебряные блюда с пловом, истекающим маслом; пирамиды фруктов, источающих сладкий аромат; крошечные пирожные с фисташками и мёдом, уложенные замысловатым узором. Вдоль стен выстроились пузатые вазы с медными кальянами, источавшими аромат яблочного табака, и молчаливые слуги с опахалами, создававшими лёгкое движение воздуха.

Инари сдержанно хмыкнула, обнаружив на столе некие блюда, присущие её азиатской родине. Она чуть склонилась ко мне, делая вид, что поправляет складку на моём камзоле, и прошептала едва слышно:

— Из традиционных блюд Японской империи: суши и сашими, нарезанные с ювелирной точностью. Из Конфедерации Раджпутана: тандури и бирьяни, приправленные шафраном. Русские здесь тоже есть: пироги с рыбой и икрой.

Я молча кивнул, пробегая взглядом по столу. Впечатляло. Не только разнообразие, но и сам факт: Баязед потратил время и ресурсы на то, чтобы изучить наши вкусы. Или сделать вид, что изучил.

Между тем заиграла лёгкая музыка. Невидимый оркестр, спрятанный где-то за драпировками, заиграл нечто среднее между османским маршем и европейским менуэтом, и вошёл сам султан. Он был облачён не в официальный кафтан, как на коронации, а в более свободное одеяние: тёмно-синий, почти чёрный халат, расшитый серебряными нитями, из-под которого виднелась белоснежная рубашка с высоким воротом. На ногах мягкие сафьяновые туфли без задников, ни короны, ни скипетра, ни прочих атрибутов власти. Только массивные перстни на пальцах оставались неизменным атрибутом султанского образа.

Выглядел Баязед расслабленно, будто действительно встречал нас в собственной опочивальне, и от этого у меня закралось некое предчувствие. Султан выглядел как хищник, в клетку к которому запустили двух ещё ничего не подозревающих кроликов. А Баязед приглядывался к нам, думая, с какой стороны начать потрошить. Свою ауру он сдерживал, но и не скрывал. Он явно не пытался притворяться безобидным, скорее, проявлял вежливость.

Дождавшись, пока он первым присядет как более старший по статусу, мы с Инари после присели с ним за невысокий столик. Множество расшитых золотом ковров и подушечек, набитых лебяжьим пухом, благовония, приятная мелодичная музыка: всё это делало вечер похожим на то, будто мы уже оказались во дворце османского султана. Даже воздух здесь был пряным, чуть сладковатым от дыма кальянов.

— Князь, госпожа Амрапали, — обратился к нам Баязед, и его голос прозвучал мягко, почти интимно. — С момента, как вы шагнули на борт дирижабля, вы стали моими гостями и находитесь под моей защитой. Любой, кто попытается причинить вам какой-либо вред, отвечать будет передо мной. Потому располагайтесь. Дорога предстоит пусть и недолгая, но хотелось бы, чтобы вы провели её с максимальным комфортом.

Мы расселись и принялись за еду, отдавая должное яствам и умению повара султана. Баязед ел мало, больше наблюдал за мной и Инари, за тем, как мы двигаемся, как держим приборы, как переглядываемся. Его тень, лежавшая у ног, едва заметно колыхалась, точно живая.

Утолив первый голод, султан щёлкнул пальцами, и в каюту явились полуголые девушки. Их наряды, если это можно было назвать нарядами, состояли из полупрозрачных шальвар и расшитых бисером лифов, едва прикрывавших грудь. На запястьях и щиколотках позвякивали золотые браслеты с бубенцами, и каждое движение рождало мелодичный перезвон. Девушки принялись танцевать весьма эротичные танцы, с плавными движениями бёдер и с долгими многообещающими взглядами в нашу сторону.

Глядя на это, меня не покидала уверенность, будто девушки стараются изо всех сил и от этого танца зависит их жизнь. Нет, с виду всё выглядело абсолютно безупречно: улыбки, грация, точёные движения. И любой другой мужчина, вероятно, уже был бы готов на всяческие мужские свершения. Но я-то видел ауру страха, исходящую от них. Она, словно дымка от горящих благовоний, заполняла собой всю каюту,