Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

Если бы не сложность с заряжанием, колонны гвардейцев можно было славно прорядить штуцерным огнем. При заряжании лежа стрелок должен был скусить патрон, высыпать порох точно в дуло, оставив в нем бумажную гильзу, поднять винтовку дулом кверху и пристукнуть прикладом о землю. Потом оторвать лишнюю бумагу и шомполом вогнать пулю с ушками на место. Производить все эти манипуляции в темноте крайне сложно.

Тем не менее, застрельщики постарались на славу. Пусть не ливень, но рой свинца то и дело уносился к приближавшимся гвардейцам.

Досталось им и от картечи. Особенно ловко действовала легко-конная батарея, которой командовал капитан Аркадий Столыпин. Гранату за гранатой отправляли его шестифунтовки, заставив остановиться, а потом попятиться «черных стражей», когда несколькими разрывами разметало знаменную группу и вышибло из седла временного генерал-лейтенанта, старичка сэра Колина Кэмпбелла.

До застрельщиков противнику оставалось пройти не более двадцати шагов, когда над ними раздалось мощное «ура!». «Верхолазы» бросились в штыки, спасая своих штуцерных. Те вставили в кронштейны на стволах винтовок штыки-тесаки и бросились вдогонку.

В английской армии к гвардейцам, как к полевой пехоте, особого почтения не испытывали. Они заработали чуточку уважения благодаря своей нечеловеческой стойкости, проявленной при Инкермане в бою за малоценную батарею. Но весь их боевой задор помножила на ноль зима и голод. В ночную атаку они пошли без огонька — опыта подобных вылазок у них не было. Поэтому немудрено, что столкнувшись с солдатами, прошедшими суровую школу ночных боев под редутами Малахового кургана и 4-го бастиона, шотландцы и королевские гренадеры дрогнули и откатились.

Перегруппировались. Выдвинулись.

Русские снова ударили в штыки.

И так три раза. В последний офицерам пришлось потратить немало времени, чтобы вернуть увлекающихся атакой солдат. Еще и резерв рвался на помощь товарищам, просил отпустить «на уру».

Изрядно потрепанная гвардия отступила ближе к четырем утра, так ничего и не добившись. Не смогла даже пробиться до лагеря де Ласи. Все южные подступы к нему были завалены трупами в красных мундирах, перехваченных скаткой из шинели, высокими меховым шапками и лядунками для патронов. В Колдстримском полку были перебиты все старшие офицеры, у гренадеров — еще и больше половины энсинов. Все они заплатили немалые деньги в королевскую казну за право быть похороненными в общей могиле в Килен-балке.

— После Инкермана гордые бритты превратились в вспомогательный корпус французской армии. Теперь же станут еще и посмешищем, потеряв гвардию, — обрисовал я Лабынцеву расклад, когда получил отчет о завершении сражения. — Логисты, интенданты, подносчики снарядов — вот и все, чем смогут себя занять, предоставив своим союзникам таскать каштаны из огня.

— Да, в этом они доки, этого у них не отнять, — согласился генерал, бодрый и собранный, словно и не провел два дня без сна. — Но армия — говно.

— Вот мы и поможем сейчас Альбиону сохранить столь ценное для нас качество его сухопутных сил. Приведите ко мне пленного.

Привели.

Худое вытянутое лицо капрала казалось еще длиннее из-за пышной седой бороды, падавшей ниже ключиц и придававшей ему облик портового забулдыги. Еще и грязные брюки в клетку. «Клетчатый гаер», — вспомнился булгаковское.

К кому его привели, шотландец так и не понял. На всякий случай почтительно склонил голову, осторожно зыркая зенками по сторонам. Не верил, что к попал самому царю московитов, этому страшному монстру? Решил, что его разыгрывают, чтобы потом отправить на дыбу?

— Я тебя отпускаю. Передай это письмо своему командиру, герцогу Кембриджскому.

Лабынцев удивленно засопел, но остался без объяснений. Ни к чему ему голову забивать моей тонкой игрой.

В письме я облизал герцога, восхищаясь его храбростью как солдата. Уверен, его светлость будет размахивать этим письмом в аристократических клубах, доказывая всем и каждому, что даже русский царь признал в нем выдающегося солдата.

А мне того и надо. Этот убежденный консерватор будет горой стоять за худшие традиции британской армии вплоть до конца текущего века. Беречь нужно таких людей. Полезные идиоты в верхах британского истеблишмента нашей Отчизне еще не раз пригодятся.

«Клетчатый» отбыл, унося в голове мысль, что русские самые странные существа на свете, а в кармане — бомбу замедленного действия для армии королевы Виктории.

— Иван Михайлович! Я отбываю в Симферополь. Пора приложить руку к интендантским проказам. Остаетесь за старшего. С тебя отряд диверсантов.

Лабынцев серьезно кивнул. От прежней тоски не осталось и следа.

— И домашнее задание. Придумай, что нам сделать с Камышовой бухтой.

Генерал развел руками.

— Что мы может сделать? Туда не подобраться. Зона ответственности французов и их главный порт снабжения. Они даже акведук провели. Рестораны, отели, магазины. А вокруг валы, батареи. И главный лагерь рядышком.

Я и сам знал, что французы превратили свой городок Камьеш в настоящий укрепрайон. Хорошо защитились. И с комфортом устроились. Скоро даже театр появится.

— И все же подумай, с моряками посоветуйся. Вдруг кого светлая мысль осенит.

Уезжать не хотелось. И тревожно за армию и город, и веселее в компании генералов. Где еще увидишь генеральский канкан?

Но что поделать? Надо, Коля, надо.

Выехал в полдень. На следующий день был в знакомом доме генеральши Бухариной.

Она уже не так стеснялась и развлекала меня рассказами о местных событиях и все предлагала устроить дом на широкую ногу.

— Чтоб вам побольше принимать народу. Приятно-с лицезреть молодых мужчин в красивой форме.

К ее удивлению, свое короткое пребывание в Бахчисарае я посвятил не встречам с блестящей военной молодежью, а с самым неожиданным для нее визитером — с караимский купцом и известным меценатом Симкой Бобовичем.

Его мне заранее разыскал и доставил в целости и сохранности полковник Герштенцвейг.

В число его заданий, с которыми он был послан Николаем в Крым в прошлом году, входило в частности изучение настроений среди крымских татар. С караимами он много общался, имел среди них агентов, а самым полезным оказался именно Бобович.

Симка Соломонович хоть и являлся гахамом, высшим духовным лицом, но явился ко мне во вполне европейском платье и с русской медалью «За усердие», свисавшей на грудь из-под бороды. Правда, поверх сюртука он надел шелковый халат и черную круглую шапку с белым верхом. Но в 37-м, когда мы встречались, он выглядел гораздо экзотичнее. И гораздо моложе.

Сейчас вид он имел солидный, настоящий патриарх с окладистой седой бородой. Под черными бровями прятались умные внимательные глаза, покрытые сеточкой из красных сосудов. Он был