Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

Но с верой в глазах, что все рассосется. И не таких страшных вокруг пальца обводили.

Я схватил его за пухлые, трясущиеся губы. Потянул что есть силы.

— Наврали тебе. Я не Палкин. Я — Рассрелялкин! Давай, Лукич, к стенке его! По законам военного времени.

Генерал-гевальдигер, скромный полковник, бывший однорукий комендант крепости, коих сотни по всей Руси, прибыл в Крым, чтобы последнюю руку за Отчизну отдать. А получил от меня шанс поквитаться с мразью.

— Нету такого закона расстреливать лиходеев, государь, — с издевкой в голосе и безразличным тоном возразил мне Лукич. — Не извольте беспокоиться. Арестантские роты наши — не курорт со спа. И дорогу от Перекопа до Симферополя нужно ладить. Завтра уже поедет науку каторжную постигать. Кайлом махать под барабанный бой, грязюку липкую тяжелой лопатой ворочать.

«Бобрик» завыл.

Я брезгливо вытер руки о его шубу, которую он скоро поменяет на солдатский мундир без знаков отличия.

Арестантские роты? А неплохо!

Я навел справки про эту систему наказаний и скажу вам, что каторга нервно дышит за углом. Порядки там сродни советскому дисбату. Почти один в один. Лишь одно отличие — барабан. Отстучали зарю — подъем. Отстучали сбор — пора на работу. Чернила, бумага, перья, книги, ножи и другие инструменты — под запретом. Свободное время? Изволь заниматься строевой подготовкой. А рискнешь бузить — розги!

За что боролись, на то и напоролись!

Жаль, что поздно. Упущено время! Легитимность вместо компетенции или, называя все своими именами, вместо честного служения — это полный зашквар николаевского правления. Тупик. Бездна.

Начинал-то он вроде как жестко. Сумел разгромить воровское гнездо, свитое на Черном море при адмирале Грейге, заменил его Лазаревым.

Флот очистил, а армию?

В ОКК столько схем придумано! От продажи пороха горцам до банального прикарманивания фуражных денег — последнее даже не считается за воровство. Никого пример князя Дадиани не напугал. Лабынцев просветил.

А собственное окружение? Ведь не борзыми щенками берут — сотнями тысяч. Миллионами! Как доложил фон-Мирбах из Николаева, туда, в банки, из Симферополя поступили огромные средства на безвестных лиц. Кому они предназначены? Для взяток наверх?

И разве одно такое донесение? Куда там! Последнюю неделю по утрам разгребал доставленные курьерами рапорты от флигель-адъютантов.

«Таганрогский купец 1-й гильдии Варваци завысил цену на отпускаемую муку в пять раз».

«Коллежский советник Вердеревский, исполняя должность обер-провиантмейстера Киевского провиантского комиссионерства, весьма способствовал неуспеху торгов и теперь добивается разрешения на поставку на комиссионерском основании».

«Подвод для перевозки грузов по Малороссии заказано в пять раз больше потребного количества».

Стоит ли потом удивляться дефициту бюджета в 800 миллионов?

Палку мне, палку!

А вот мина, взрыв которой отсрочен, но рано или поздно состоится:

«Евпаторийский помещик Блошкин просит возместить убытки его хозяйству, причиненные постоем Тарутинского полка — все фруктовые деревья и виноградник уничтожены, скот исчез в солдатских котлах, а частью продан татарам из Карасубазара. Полковой адъютант и другие офицеры угрозами вымогают у него расписку в отсутствии претензий».

Армия в Крыму ведет себя хуже оккупантов, и правительству потом годами это наследство разгребать. С печальными для бюджета последствиями.

А мне-то что делать? Наказывать офицеров? Им завтра в бой, им завтра умирать, а сегодня их надо на гауптвахту сажать за то, что чужих баранов на водку сменяли?

Ох, грехи мои тяжкие, как же сложно царем быть!

А в роли Николая — тем паче! Копейки он считал, понимаешь. А миллионы проворонил!

Крымская война — это приговор его системе, окончательный, не подлежащий обсуждению. Все, за что ни возьмись, прогнило до основания.

Техническое отставание — полбеды.

Гражданская администрация не выдержала проверки войной. Одно бегство бывшего симферопольского губернатора Пестеля со всеми чиновниками в сентябре прошлого года чего стоило. Посмешище и позорище!

Система военного администрирования — ужас, ужас. Куда ни ткнись. Я даже не про лихоимство. Взять хоть управление. Лебедь, рак и щука. Военное министерство, командование Крымской армии, генерал-губернаторы…

А кадры?

Даже флот, обожаемый Николаем флот, и тот дал слабину.

— Вы оказались правы, Ваше Величество, — сразу признался Нахимов, когда мы встретились в Севастополе в моем временном обиталище на линейном корабле «Двенадцать апостолов». — Вульф готовил азовскую флотилию к затоплению.

— Истомин разобрался? Как он?

— Землю носом роет, — усмехнулся Нахимов. — В прямом и переносном смысле. Укрепления в Керчи не из гранита, кирпичные. Вот и приходится их гласисами защищать. Почему раньше не сделали? Чего ждали?

— Тебя еще что-то удивляет?

Поразительно, но Нахимов не возражал против дерибана флотских запасов.

— Если не будет Севастополя, не будет флота! — жестко припечатал он. — Так зачем нужен тогда Николаев со всеми его запасами? Корабли, конечно, жалко, но я и ими готов жертвовать. Знаете, отца Вениамина? Батюшка, когда топили «Три святителя», отпевал линкор, будто в корабельный рай провожал. И мы испытывали схожие чувства. А вчера, когда затопили «Ростислава» и «Святослава», даже сердце не дрогнуло.

Выглядел он немного растерянным, и я догадывался, в чем причина. Не из-за кораблей он переживал. Тут другое. Что он, что Истомин, оба заранее себя приговорили. А теперь вроде как и не надо?

Мне передали один разговор, случившийся до 12-го февраля.

Пришел к Истомину один обер-офицер, жаловался, что его обошли с повышением.

— Какая ему разница, кем погибнуть? Мне, например, все равно, кем — хоть поручиком, хоть генералом, — вынес себе приговор контр-адмирал.

А между тем ядро, которое должно оторвать ему голову 7-го марта, пролетит мимо. Не достанет до Керчи. Еще поживет наш храбрейший Владимир Иванович, еще себя покажет! Вот уверен!

И Нахимов, похоже, передумал умирать. Родилась в сердце надежда на благоприятный исход.

— Что у вас? Как на бастионах?

— Все по-прежнему. Давят союзнички, готовят новую бомбардировку. Полагаю, всю свою ярость направят теперь не на город, а на Сапун-гору.

— Удержим? Вцепились?

— Всеми клешнями! Генерал-лейтенант Лабынцев, хоть и краб сухопутный, но дело свое знает. Обещал нам вскорости редкий деликатес. Красного петуха по-балаклавски!

Мы захохотали. Высшее командование было в курсе, что готовится смелая диверсионная вылазка в Балаклаву, способная многое изменить.

Первая, так сказать, проба пера, боевое крещение отряда пластунов, уже случилась незадолго до моего возвращения. Диверсия на двух пороховых складах у Зеленой горы. Более чем успешная.

Генерал-майор Липранди, присутствовавший на совещании, с нескрываемым удовольствием зачитал вслух заметку из «Таймс»:

«Вся гора была потрясена как бы землетрясением. Все люди выскочили из палаток и, несмотря на темноту, увидели огромный столб беловатого дыма, поднимавшийся над нашими укреплениями.