Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

Предыдущая встреча с Бобовичем Николаю не особо чем-то запомнилась. Обсуждали «Положение о Таврическом караимском духовенстве», привилегии караимов в Российской империи. Последовал царский визит в Чуфут-Кале — скорее по желанию императрицы, чем по собственной воле. Вот она-то очень увлеклась экзотикой караимской общины, ездила к ним дважды.

Я наградил его новой медалью за доставленные ценные сведения из Евпатории, откуда он с трудом смог выбраться.

Мой собеседник был крайне тронут. Не переставая улыбаться, рассыпался в благодарностях за вечную милость царской семьи лично к нему, его семье и караимам в целом.

— В отличие от предателей-татар мы всегда держали руку Петербурга, — заверил меня Бобович.

— В твоей семье есть женщина по имени Айбеке?

Удивленный гахам часто закивал.

— Есть, о великий повелитель! Жена моего кузена.

— Где она?

— Чем заслужила эта недостойная внимание царственной персоны? — ахнул старик. — Она оставалась в Евпатории, когда мне посчастливилось выскользнуть из ловушки, в которую превратился город из-за зловредных вторженцев.

Я вздрогнул.

А что если вызванное мной вмешательство и последовавшая за ним бомбардировка города приведет к преждевременной смерти Луноликой? Стоит навести справки.

— Что ты можешь сказать о ее отце? Откуда взялось столь странное прозвище «Шайтан»?

Бобович еле заметно поморщился, что не укрылось от моего внимания. И нисколько не удивился, что я слышал о Шайтане.

С некоторой опаской произнес:

— Шайтан не обязательно дьявол, если вы на это намекнули. В переносном смысле это может означать недоброго, шумного, неуправляемого человека.

— Отец Айбике задира, бузотер?

Бобович обхватил ладонями бороду в характерной восточной манере и неохотно признался:

— Нет, ваше величество, такого про него не могу сказать.

— Тогда объясни. Мне не понятно. Твоя семья самая уважаемая и влиятельная в Тавриде. И вдруг один из ее представителей берет в жены дочь человека с наводящим на некоторые подозрения именем. Почему?

Старый караим растерялся. Ему явно не хотелось откровенничать со мной, но и уклониться от ответа означало бы оскорбление самого императора.

— Шайтаном Исаака назвали не из-за характера или злоречивости. Он всегда был странным, и поговаривали, что мог общаться с нечистой силой, с духами. Но это все суеверия, государь.

Крутит. Явно крутит. Суеверия, не суеверия, а породнились. Что же касается моего интереса, он только возрос.

— И где он?

— Так в Евпатории. Старый совсем, Айбике осталась за ним ухаживать.

Я задумался. Внезапно в голове мелькнула догадка.

— Мой брат часто приезжал в Чуфут-Кале. Кого он навещал? Вы ведь все тогда там жили, семья Шайтана и ваша?

— Да, царь-батюшка, — еле выдавил испуганный Бобович.

Отчего он так паникует?

— Мне из тебя ответ клещами тянуть? К кому приезжал Александр?

— Ко всем, — Бобович склонил голову, пряча глаза.

— То есть и к тебе, и к Шайтану?

— Да.

Ответ прозвучал как еле слышный шепот.

Если бы я был поэтом, наверное, сказал бы, что в комнате ожили тени прошлого. Однако на улице ярко светило солнце, вот только разговор тек в несколько странном русле.

— Симка Соломонович, почему ты всполошился? Что опасного в моих расспросах?

— Есть тайны, государь, которые лучше не трогать.

Бобович вдруг сильно раскашлялся, покраснел.

Я позвал Осипа Иванова, чтобы подал старику стакан воды.

Пока он приходил в себя, в голове выстроилась некая теория.

Вот есть Бобович, гахам, влиятельный духовный лидер. Внешний, публичный. И есть некий Исаак Шайтан, носитель тайного знания, возможно, опасного или имеющего серьезную силу. Тогда понятно, почему эти два рода соединились. Все во имя выживания и процветания караимов.

В памяти вертелись обрывки воспоминаний о каком-то перстне, обладавшем таинственной магией. «Храни меня, мой талисман». Кажется, у Пушкина такой был. Достался ему как подарок от тайной возлюбленной, жены князя Воронцова, Новороссийского наместника. А ей его преподнесли как раз караимы.

— Симка Соломонович, а ты дарил княгине Воронцовой перстень?

Мой вопрос снова привел старика в полное замешательство.

— Да, царь-благодетель, дарил. Два, — срывающимся голосом ответил гахам.

— Заговоренный? Перстень заговоренный?

Бобович упрямо сжал губы, отвернулся, не желая отвечать.

— Ладно, оставим в покое Исаака Шайтана и перстни-талисманы. Поговорим об Айбике. Она обладает каким-нибудь даром?

Снова нокаут.

Бобович уже трясся, судорожно хватал воздух ртом.

— Да что с тобой⁈ — рассердился я. — Тебя о чем не спросишь, начинаешь паниковать. Все, успокойся. Я и без тебя знаю, что Айбике может снимать боль и видеть недоступное другим.

Старик весь сжался, усердно показывая, что пора закругляться. От его льстивой манеры общения, фальшивых улыбок и цветастых слов ничего не осталось. Просто очень уставший старый человек. И испуганный.

Поразительно. Ему хватило смелости убежать из города, полного врагов, а простые вопросы загнали в клетку страха.

— Ступай. Мы с тобой не закончили. Еще поговорим, — с некой долей угрозы пообещал я.

Этот очень странный разговор не выходил у меня из головы все время, пока добирался до Симферополя. Я поручил Герштенцвейгу смотаться в Евпаторию и расспросить об Айбике и ее отце. И если будет такая возможность, привезти их в Бахчисарай.

В столице Крыма мне резко стало не до мистических тайн. О, я и подумать не мог, что меня ждало!

Остановился в доме Архиерейского подворья — все остальные казенные здания были заняты под госпитали. На следующий день отстоял службу в Александро-Невском соборе, посетил госпитали и пообщался с депутациями местных чиновников, мещан и купцов. Наслушался жалоб и стонов.

А потом короткое знакомство с городом, шок, и пошла кутерьма с интендантами, комиссарами и администрацией.

Симферополь выглядел как квинтэссенция изнанки русской жизни. Он утопал в грязи и навозе, по улицам шлялись свиньи, и все это на фоне какого-то безумного веселья и погребального плача, звона похоронных колоколов и звуков бешеной кадрили. Здесь проигрывались или попросту тратились на всякую ерунду целые состояния. Шулера, спекулянты, публичные девки заполнили гостиницы, а улицы — трупы вьючных животных, разбитые гробы и повозки. Вопли верблюдов, ржание голодных лошадей не давали уснуть.

К моему приезду все как-то притаились. Представляю, что здесь творилось до меня.

Первой жертвой моего гнева стал генерал-гевальдигер, отвечавший за работу полиции в действующей армии. Очередной выкормыш николаевской системы, чудесно проводивший время в крымской столице.

С удивлением узнал о такой хорошей должности.

По закону генерал-гевальдигер пользоваться судебной властью, имея право разбирать дела и приводить приговор в исполнение «без рассмотрения персоны», не считаясь со званием виновного в грабеже, насилии, мародерстве, спекуляциях, махинациях с поставками и тому подобном.

Хорошее право — использовалось дурно. Имеем по сути дела бездействующую военную прокуратуру с полномочиями судить по законам военного времени.