Трансцендентные - Стивен Бакстер

Я все еще держал руки на груди. — Если бы ты это сделал, то не дал бы себя чуть не убить из-за какой-то отрыжки токсичным газом в богом забытом месте, о котором никто никогда не слышал. По крайней мере, я бы знал, где ты, вместо того, чтобы слышать от какого-то друга твоего друга, что ты чуть не умер… — Я не хотел ничего этого говорить. Все это — негодование, чувство покинутости, обида — просто вырвалось наружу, будучи запертым внутри меня с тех пор, как я услышал плохие новости.

Том сказал: — Значит, тебя беспокоит не опасность для меня. А из-за влияния на тебя. Ты всегда был таким, папа.

— Только не дай себя убить, — выпалил я. — Это того не стоит.

Он посмотрел на меня почти с любопытством. — Каталогизация биосферы того не стоит? Почему нет? Потому что мы преодолели узкое место? Ты думаешь, будто худшее позади?

Я развел руками. И вот мы с какой-то ужасной неизбежностью спорили о состоянии мира, а не о наших отношениях. — Мы справляемся с этим, Том. Не так ли? Мы отказались от этого чертова автомобиля. Мы отказались от нефти! Некоторые люди скажут даже, что это была самая глубокая экономическая трансформация со времен конца бронзового века. И еще есть Управление.

Он на самом деле рассмеялся. — Управление? Ты думаешь, что потепление и вымирание каким-то образом фиксируются с помощью этого огромного инструмента? Папа, ты действительно настолько самодоволен?

— Том…

— Мы принципиально разные люди. Папа, ты всегда был мечтателем. Утопистом. Ты мечтал о космосе и инопланетянах — будущем. Но я думаю, что будущее в твоей голове очень похоже на загробную жизнь, на Рай. И то, и другое — несбыточные фантазии о местах, которых мы никогда не сможем достичь, и все же где все наши проблемы просто исчезнут. И, подобно загробной жизни, те, кто верит в будущее, пытаются контролировать то, что мы делаем здесь и сейчас. Всегда существовал своего рода фашизм будущего, папа. Но будущее не имеет значения.

— Это так?

— Да! Если мы не сможем пережить настоящее. Я отличаюсь от тебя, папа. Я не мечтатель. Я выхожу туда, в мир, и принимаю его таким, какой он есть. И это всегда было выше твоего понимания, не так ли? Тебе никогда не нравилось настоящее. Оно просто слишком сложное, слишком беспорядочное, слишком взаимосвязанное. Нет ничего, во что ты мог бы вонзить зубы как инженер. И не только это, оно удручает.

Он потер свой скальп. — Я помню, как однажды ты работал со мной над домашним заданием по космологии. У тебя всегда хорошо получалось. Помнишь, ты пытался доказать мне, что вселенная должна быть конечной? Ты развернул меня на офисном стуле достаточно быстро, чтобы мои ноги и руки поднялись вверх. Ты спросил меня, как мне узнать, вращаюсь ли я в неподвижной вселенной — или вселенная вращается вокруг меня. Две ситуации кажутся симметричными; как можно различить? Но если я был неподвижен, то что оттягивало мои руки от тела и вызывало у меня тошноту? Это должна была быть вселенная, вся она целиком, огромная река материи и энергии, кружащая вокруг моего тела, звезд, планет и людей, и, вращаясь, она тянула меня за ноги, через гравитацию, теорию относительности, что угодно. Я подумал, что это замечательная мысль, ведь я был связан со всем остальным.

— Но, ты сказал, это показывает, что вселенная должна быть конечной. Потому что, если бы она была бесконечной, это придавило бы меня бесконечной инерцией. Я бы вообще не смог вращаться. Был бы пойман в ловушку, как жук в янтаре. Видишь ли, я думаю, что именно такой ты и есть в этом мире, папа. Ты воспринимаешь сложные проблемы реального мира, такие как экология, климат, политика и все остальное, как бесконечную вселенную, которая прижимает тебя к земле. Неудивительно, что ты предпочитаешь верить, что все это исправимо. Клянусь Управлением, ради бога, последним словом в бюрократии и коррупции…

Что ж, может, и так. Я действительно задавался вопросом, предпочел бы Том, чтобы я был жестоким реалистом, как Джек Джой, пловец из "Леты".

Я встал, прошелся несколько шагов, отвернулся, пока не успокоился. — Может быть, нам следует вести себя потише. Мы можем разбудить других гостей.

Он не улыбнулся. — Каких еще гостей? Здесь никого нет, кроме нас, призраков, папа. Что напомнило мне… — Протянув руку, он постучал по другой части настенного экрана.

Он показал фотографию, на которой я стою в той луже в Йорке посреди ночи, снятую какой-то камерой наблюдения. Итак, внезапно все стало еще более запутанным. Я сел. — Кто прислал тебе это?

— Дядя Джон. Не все ли равно, кто? Я знаю, чем ты занимался, папа. Знаю о чертовом призраке. Не могу поверить, что ты это делаешь.

— Поверь мне, — горячо сказал я, — это не по моей воле.

— О, не так ли? — Я не мог понять его настроения. Он откинулся назад, явно расслабившись. Но один его кулак сжимался и разжимался.

И так внезапно мое навязчивое видение испортило и без того сложную эмоциональную ситуацию. Я подумал, что мы вступаем на неизведанную территорию в наших отношениях; сделай неверный шаг, и я мог бы нанести ущерб, которого хватило бы на всю жизнь. — Том, я не хочу этого. Но я вижу ее. Или я что-то вижу. Не знаю, что тебе сказать. Пытаюсь разобраться в этом сам. Но это происходит со мной уже давно…

— Я. Я. Сам. — Он произнес эти слова глухим голосом, как метроном, но его взгляд был устремлен в пол. — Ты когда-нибудь слушаешь себя, папа? Ты помнишь похороны, когда мы хоронили ее и ребенка? Ты знал, что я пробрался в церковь пораньше?

Я не знал.

— Я подошел к ее гробу. Он стоял в проходе перед алтарем. Я пытался открыть эту гребаную коробку. Я хотел забраться внутрь вместе с ней. Я не хотел оставаться с тобой. Потому что я знал, что ты будешь думать только о себе. Ты даже больше думал о ребенке, который убил твою