41 - ый год. Часть 2 - Виталий Егоренков

Сначала прибывшие на помощь коменданту Минска венгерские и румынские части перекрыли все мало-мальски значимые дороги ведущие к партизанским краям, затем прибыли две дивизии Вермахта, и противник начал методично атаковать наши базы. В большом количестве стали летать самолёты и бомбить или причёсывать пулеметными очередями те места в лесу где они подозревали могут скрываться партизаны.

Окрестности белорусских лесов заполонили егеря, которые, не считаясь с потерями, разведывали лесные тропы и дорожки, искали партизанские базы.

У нас наступило очень сложное время.

Вася Алексеев вернулся из разведки. Наш снайпер умел ходить по лесу как никто другой: неслышно, незаметно, словно тень или лёгкий осенний ветер.

Вроде бы никого нет рядом, но моргнул, и вот он стоит.

За его спиной периодически бухали взрывы мин.

— Тащ майор, фрицы гонят вперёд наших военнопленных. Мины, суки, разминируют. Я снял трех фрицев, десяток уцелевших пленных разбежались, их бы потом найти.

Но таких команд было много, нужны меткие стрелки чтобы помочь нашим.

Я, не долго думая, разделил партизанский отряд на пару десятков групп. Подобную ситуацию мы давно предвидели, и каждая группа двинулась прикрывать свою тропинку.

Мы вместе с якутом и ещё десятком бойцов двинули по направлению основной атаки фрицев.

Впереди шли цепочкой наши пленные, худые, голодные, оборванные, измождённые.

Сзади, в паре десятков метров, шли немцы с автоматами в руках, карауля каждое движение живых машин по разминированию.

Мы начали стрелять по команде Васи Алексеева из винтовок. Здесь и сейчас он командовал нашей группой.

Стрелять из автоматов было пока нельзя, из опасения задеть своих.

— Лечь. Всем лечь, если хотите жить. — завопили мы после первых удачных выстрелов.

Вася уложил пару фрицев, ещё пару легло от пуль других партизан.

К сожалению, уцелевшие фрицы тоже схоронились за толстыми деревьями и открыли огонь.

Они стреляли длинными очередями, так как не опасались задеть никого из своих.

Нам же приходилось действовать гораздо осторожнее, чтобы не попасть в военнопленных.

Неожиданно офицер немцев скомандовал отход, и мы оказались обладателями четырёх мп38 х, какого-то количества гранат, а главное смогли освободить два десятка пленных.

Хотя может быть в этом и состояла одна из целей немецкого командования: использовать доходяг-пленных как живые машины для разминирования, а если кто из них уцелеет, то после пары-тройки недель в плену на жесточайшей диете всё равно будут ещё долгое время не бойцы, а лягут нагрузкой на и без того скудный партизанский продовольственный запас.

Наши саперы шустро расставляли на очищенные фрицами тропы новые мины, чтобы фашисты не гуляли по нашему лесу как по Невскому проспекту.

Кроме того, бойцы аккуратно устанавливали растяжки с гранатами. Здесь в 41-ом эта конструкция с моей лёгкой руки получила название: «но пассаран».

Мы довольно быстро восстановили линию обороны и вернулись на базу.

Первым делом следовало покормить освобождённых: небольшими порциями лёгких супов, чтобы не получили с голодухи несварение желудка. Вторым делом следовало опросить новичков: кто они, какое звание, часть, какая военно-учётная специальность.

После короткого опроса я отметил интересную деталь: один из пленных чем-то выделялся из числа прочих. Не такой замученный и худой как все остальные, отличался военной выправкой, благородной статью, довольно пожилой для сержанта. Кого-то или что-то он мне напоминал.

Я дернул этого товарища на вдумчивую беседу по душам, а пару партизан попросил на всякий случай постоять рядом, с оружием на изготовку.

— Вы, да вот, вы сержант, идите-ка сюда, давайте побеседуем. Вас как звать-величать, кто вы и откуда?

— Сержант Сидоров Петр Сергеевич. — Он вроде бы отвечал бойко и без ошибок и запинок. — Родился там-то, на гражданской воевал тут и тут, знает того-то, после гражданской работал тем-то. Затем в 40ом надоела гражданская жизнь, разругался с начальством, снова пошёл служить…

Рассказывал седовласый довольно бодро, только вот слишком правильный язык никуда не спрятать, а простонародные словечки, которые он периодически вставлял, звучали немного неестественно.

В принципе он не вызвал бы никакого сильного подозрения, у каждого есть свои тараканы, но больно уж этот Сидоров был похож на того господина, который сбил с пути истинного партизанского командира Руцкого.

Но говорил сержант уверенно, в глаза смотрел прямо, смело, но без вызова и хитрости.

— Четвертые сутки пылают пожары,

Горит под ногами донская земля,

Не падайте духом, поручик Голицин,

Корнет Оболенский, надеть ордена. — я пропел тихо, так чтобы слышал только Сидоров, а не другие партизаны и военнопленные.

Сержант удивлённо вскинулся, сделал неосознанное движение чтобы на меня прыгнуть, и лишь затем обратил внимание, что его на всякий случай держат на прицеле аж двое партизан, да и я сам навел на него ствол автомата.

— Решили вернуться на родину, ваше высокоблагородие? — спросил у я с иронией. — Похвальное желание.

Как там:

Поле, Русское поле…

— Какие на хрен благородия и поля, майор, не порите ерунды. — сердито сказал Сидоров.

— Вы моё звание по немецкому мундиру срисовали или по описанию узнали? — Я усмехнулся.

«Сержант» выругался и с упрямым лицом замолчал.

— Ну-с, голубчик, вы у нас откуда такой красивый, нарисовались? Из Югославии? как там поживает Алексей Петрович Архангельский? Как у него здоровье? Что ж вы, поручик, жмётесь тут, как не родной? Смотрите сколько вокруг красивых родных русских березок, вас на какой из них повесить? Выбирайте.

«Засланный казачок » скрипел зубами и помалкивал.

— Вам не интересно узнать как вас раскрыли на раз-два? — спросил я с усмешкой. — Может быть хотите коньяку? Перед расстрелом.

«Сидоров» пожал плечами:

— Можно и коньячку, любезный. Рассказывайте как я прокололся и что со мной будет?

— Поликарпенко, нам коньяк, пару бокалов под него и шоколадку. — крикнул я нашему интенданту.

Тот прибежал с запрошенным быстрее чем официант в хорошем ресторане.

Ещё и кусок ветчины