Погоня за судьбой - Ди

— Значит, будем прыгать?

— Именно. Возвращаемся раньше срока. Пристегнитесь там покрепче.

Динамик затих. За стеной крупной дробью вновь прогрохотали шаги. Теперь было слышно, как гудит стальное сердце «Аркуды». Напрягаясь, оно качало по электрическим венам корабля энергию для гиперпрыжка, канализировало её сквозь разрядники тёмной энергии в космическое пространство вокруг.

— Майор, мы не можем сейчас прыгать! — голос Градова сорвался в фальцет, он с головой погрузился в содержимое таблиц и графиков на экране. — Я не могу остановить процедуру на пике! Если питание моргнёт…

— Конкретные риски, доктор? — нахмурился Макаров.

— Откуда я знаю?! — Градов закрыл лицо руками, потом резко выпрямился. — Что угодно! От полного стирания личности до пожара в коре! Я не знаю, проснётся ли она вообще! Мы никогда не проводили амнезоферез в момент гиперпрыжка! Это непредсказуемо!

— Не было печали, купила баба порося, — пространно сказал Макаров и вновь вызвал капитана: — Саша, надо остановить прыжок. У нас тут с Фурией забывашка в самом разгаре.

— Никак нет, Андрюша, — отрезал капитан корабля. — У меня задача — сберечь «Аркуду» и экипаж. И корабль — в приоритете. Если сейчас тормозить, на перезарядку уйдёт до часа, и тогда придётся проверять машину на прочность… Вы расслабьтесь, всё произойдёт быстро и совершенно безболезненно. Перемахнём домой как пушинка от одуванчика…

— Градов, что у нас со временем? — обратился Макаров к учёному.

Покраснев как рак, врач выпучил глаза и собрался ответить, но был прерван громогласным репродуктором:

— Внимание экипажу корабля! Приготовиться к гиперпрыжку. Запущен предстартовый алгоритм, до перехода тридцать секунд.

Селектор снова смолк, и в голосе Макарова дрогнула сталь:

— Градов, ваш план.

Врач захрипел, будто ему перекрыли кислород. Его глаза метались между мной, экраном и майором.

— Капсула… — выдохнул он. — Изолированная область в эпифизе. Теория… никогда не тестировалась в условиях прыжка, но это — единственный шанс. А иначе — лотерея.

— Делайте, — бросил Макаров.

Врач собрался, сосредоточился и вполголоса затараторил мне в самое ухо:

— Я отключу ваше сознание от тела и помещу его в капсулу безопасности — это обособленное пространство…

— ДО ПЕРЕХОДА ПЯТНАДЦАТЬ СЕКУНД, — прогремел репродуктор.

— Капсула? Нет… — Я инстинктивно попыталась отодвинуться. Хватит с меня капсул… — Вы же сами сказали — последствия неизвестны!

— Поймите, иначе никак! У меня нет гарантий того, что вы останетесь в здравом уме! Капсула — это наш однозначный успех в этой области… Мой! Мой личный успех, в котором я, по крайней мере, уверен! И заклинаю вас — смотрите в зеркало, не отрывая взгляда…

Врач ловко перебирал пальцами поверх сенсорной клавиатуры.

— ДО ПЕРЕХОДА ПЯТЬ СЕКУНД.

— Вы перемещаетесь в капсулу… Прямо сейчас! — и старик звонко хлопнул ладонью по сенсору…

* * *

… — И вот мы здесь, — сказало отражение моего отражения — моё второе «я», моя Лимбическая система.

Холодная мраморная скамья без спинки впивалась в седалище. Мельчайшие брызги солёной воды кружились в воздухе, и с каждым ударом волн о камни крохотные частички взмывали ввысь. Они летели вверх, преодолевали невероятные десятки метров, окропляли усеянный пурпурными цветами вьюн и оседали моросью на мраморе.

— Значит, сломалось, — выдохнула я, и ужас, наконец, догнал мысль, впиваясь в горло ледяными когтями. — Стирающая машина… она до сих пор работает. Я чувствую, как внутри головы что-то шелестит и осыпается, как труха.

— Разъединение синаптических связей продолжается, — утвердительно произнесла она-я. — Поэтому Неокортекса больше нет с нами. Она была… сложнее, поэтому разобралась на детали первой. Но нам с тобой здесь ничто не угрожает. Мы можем остаться столько, сколько пожелаем.

— Я не хочу находиться здесь, — сказала я. — Это всё фальшивка, иллюзия.

— Порадуйся хоть чему-нибудь, пока есть возможность, — шепнуло отражение. — Ведь ты, наконец, получила лекарство от своей неизлечимой болезни. От прошлого…

Скоротечность изменений нарастала и вызывала головокружение. Стирающая машина в голове набирала ход, всё дальше и дальше уволакивая меня назад, в сужающуюся спираль времени. Я барахталась в этом неосязаемом потоке, а машина работала. Маховик делал оборот за оборотом — отстёгивал одну минуту от другой, словно костяшки на старых счётах, отщёлкивал секунду за секундой — сминая время и разлагая ткань прошлого.

Головокружение переросло в первобытный ужас растворения. Я судорожно рылась в старой картотеке, вываливая на пол ворохи мутнеющих карточек, пытаясь на них что-нибудь разглядеть — они таяли в пальцах, оставляя на коже чёрный, липкий пепел. Момент за моментом память ускользала, вбрасывая меня, будто вспышками стробоскопа, на эту жёсткую мраморную скамью — как в первый раз. Связь скамьи с предшествующими событиями распалась.

Я больше не знала, откуда пришла, где я, куда держу путь, а главное — зачем. И почему я сижу на мраморной скамейке в беседке на скале, вглядываясь в несуществующий горизонт?

Размазанная по вектору прошлого, я видела кадры со старинной плёнки, которую отматывали назад, и каждый новый её кадр чередовался с жёсткой скамейкой посреди беседки. Мелькали калейдоскопы лиц и пейзажей.

Я видела сияющее кольцо Врат, разрывающее ночь… И тут же — побелевшую от напряжения детскую руку, сжимающую нож… Закатное солнце уходило за мыс, под которым воздух секли крыльями тёмные предвечерние птицы… Песочную прибрежную полосу стеной заливали брызги, убегающие от рычащего на холостом ходу космического челнока с несчастливым числом во весь борт… Над моей головой разверзлось ярко-голубое небо, а чёрные тени смотрели мне в живот полудюжиной воронёных стволов…

Эта мраморная скамья посреди беседки продувалась ледяным ветром насквозь, и я, стуча зубами от холода и ужаса, сжала покрепче, обняла колени руками…

На журнальном столике был небрежно брошен большой блокнот в бордовом переплёте — витиеватыми буквами на нём было начертано: «Туда и обратно»… На фоне темнеющего грозового фронта посреди адского пекла из безбрежной каменистой равнины взмётывалась к небу плоская сопка, а вокруг неё кружили бесчисленные крылатые чудовища… Ладонь моя плыла по чьим-то шелковистым волосам, обагрённым красными огнями аварийного освещения…

Остались только я, холодный ветер и мраморная скамья посреди беседки — теперь даже Лимбическая система покинула меня…

Церковный алтарь тускло мерцал десятком свечей… Одинокий фонарь во тьме посреди заснеженного поля манил меня, словно последний маяк этого мира…

Мраморная скамья и пронизывающий ветер…

Совсем рядом, на расстоянии дыхания… знакомое лицо. Губы, что шептали что-то важное. Тёмные глаза, в которых тонула боль. У этих глаз было мягкое имя — очень важное имя…

Я ДЕРЖАЛА ЕГО!

Оно было… Оно…

Лицо на очередном слайде уже не имело черт — только бледное пятно, которое ветер сдул с плёнки. Имя уплыло, оставив