Системный Кузнец VI - Ярослав Мечников

Не отступим, пока дышим.

Не сдадимся, пока стоим.

Не умрём, пока не победим.

Пусть Чёрный Замок станет стеной,

Пусть наши мечи станут жалом,

Пусть враги наши познают страх,

Что страшнее любой тьмы.

Ибо мы — Каменный Предел.

И Предел не сломить'.

Голос Барона звучал низко и ритмично, почти как песня, и я заметил — Хью беззвучно шевелил губами, повторяя слова, Серафина тоже, и Гюнтер. Даже Ориан, хотя его губы едва двигались. Они все знали эту молитву, кроме меня, Свена и Грома — пришельцев из другого мира, из деревни на краю цивилизации.

Но мне не нужно было знать слова — я чувствовал.

Ци в комнате сгустилась, странное ощущение — не жар и не холод, скорее плотность. Словно воздух превратился в мёд, и каждый вдох требовал усилия. Энергия стягивалась к центру, к столу, к клинку, к Барону.

[Обнаружено: Уплотнение духовной энергии]

[Механизм: Неизвестен (отсутствует необходимый протокол)]

[Эффект: Концентрация Ци в точке фокуса (клинок «Кирин»)]

Закрыл глаза и дышал глубоко и медленно, впитывая этот момент. Вся злость ушла. Вся тревога. Всё, что терзало последние дни — мысли о Гуннаре в темнице, о Брандте с его угрозами, о том, справлюсь ли, о том, выживем ли — всё отступило.

Остался только этот миг — сакральный и первобытный. Связь между людьми, которые готовы умереть друг за друга.

Молитва стихла.

Тишина была абсолютной, даже метель за окнами притихла

Барон открыл глаза, поднял клинок — «Кирин» сиял уверенным светом.

— За Каменный Предел, — произнёс негромко. — И да помогут нам предки.

Глава 14

Массивная дверь Ротонды захлопнулась за последним Грифоном, и с глухим ударом что-то оборвалось — натянутая струна, которая держала в напряжении последние дни. Теперь струна провисла и в образовавшейся пустоте повисла тишина.

Сидел на тяжёлом дубовом стуле возле главного стола, на котором ещё недавно лежал «Кирин». Поверхность столешницы была покрыта царапинами от инструментов, пятнами масла и металлической пылью, въевшейся в дерево за годы работы. Провёл пальцем по одной из борозд, оставленной чьим-то резцом задолго до моего появления здесь.

За окнами ниш бушевала метель.

Ветер бился в каменные стены с яростью, и вой проникал сквозь толщу скалы, превращаясь в гул. Снежные вихри закручивались в непроглядную мглу, сквозь которую невозможно разглядеть ничего. Мир за пределами Ротонды перестал существовать, остался только этот каменный мешок, освещённый неровным пламенем маслянных ламп. Огонь потрескивал, тени плясали на полированном граните, создавая иллюзию движения там, где его не было. Запах углей, раскалённого металла и остатков алхимических реагентов висел в воздухе, смешиваясь с холодом, что тянуло от каменного пола.

Мастера молчали.

Гюнтер стоял у своей ниши, скрестив массивные руки на груди. Изуродованная сторона лица обращена к огню. Мужчина смотрел в пустоту перед собой.

Хью сидел на низкой скамье у входа в свою мастерскую, сгорбившись над чем-то невидимым, старческие руки медленно протирали стёкла пенсне куском замши снова и снова, хоть линзы наверняка давно были чисты.

Ориан отошёл к стеллажам с реактивами — худая фигура алхимика терялась в полумраке между полками, изредка до меня доносился звон склянок.

Серафина стояла у оконного проёма своей ниши, глядя на бушующую метель. Спина её прямая, плечи расправлены — осанка аристократки, но что-то в том, как девушка прижала ладонь к камню подоконника, выдавало напряжение.

Ульф примостился на полу в углу, прислонившись спиной к стене. Огромное тело было неподвижным, а на простодушном лице застыло выражение детской растерянности. Паренек, видимо, не понимал, почему мы больше не работаем, почему молоты молчат, мехи не дышат, а горн остывает.

А я просто сидел, руки лежали на коленях. Те самые руки, что буквально недавно направляли Магму в сердце металла, сваривали несовместимое, вдыхали жизнь в мёртвый сплав — теперь пусты и бесполезны. Мозоли на ладонях ещё горели от работы, кожа была красной от близости к огню, под ногтями въелась пыль, но это уже ничего не значило.

«Кирин» ушёл.

Барон унёс его, как уносят своего новорожденного ребёнка — бережно, но с уверенностью родителя. Клинок признал его, вспыхнул в руках правителя Каменного Предела светом, что предназначался только носителю, и теперь где-то там, за стеной метели, это оружие мчалось навстречу чему-то, что не укладывалось в рамки человеческого понимания.

Мать Глубин.

Попытался представить и не смог. В голове всплывали обрывки из рассказов Грифонов Вернера и Эриха: аморфная масса, стены пещеры, которые оказываются плотью твари, тысячи щупалец разной толщины, глаза-провалы по всей поверхности… Но всё это оставалось словами, абстракцией. Как можно представить нечто, что противоречит природе?

«Скверна», — вспомнил из бесед с Орианом. — «Анти-жизнь». Не зло в человеческом понимании, а что-то более фундаментальное — пустота, которая стремится заполнить себя за счёт живого, вирус, растущий до размеров горы.

И туда ушёл Барон с двумя десятками лучших воинов, с клинком, который мы создали. Который я создал.

Мысль должна была наполнять гордостью, но вместо этого ощущал только пустоту, что остаётся после любого большого дела, когда адреналин схлынул, руки перестали дрожать от напряжения, и накатывает понимание: ты сделал всё, что мог.

«Всё, что мог». Слова казались фальшивыми даже в собственной голове.

Закрыл глаза, в темноте увидел «Кирина» и момент резонанса, когда клинок и Барон стали единым целым, увидел лицо правителя — усталое, но полное решимости. Это правильно — так должно быть, лучшее оружие для лучшего воина, единственного человека в провинции, способного противостоять угрозе.

Так почему же так паршиво на душе?

Открыл глаза, уставился на свои ладони.

«Потому что ты отпустил бумажный кораблик в бушующий шторм», — пришла мысль. — «И теперь можешь только смотреть, как волны несут его к скалам». Да, конечно, «Кирин» — не бумажный кораблик — это артефакт, оружие с душой древнего зверя внутри, но против того, что движется к замку… Кто может знать наверняка?

Метель за окнами взвыла с новой силой, и почудилось, что в этом вое слышится смех.

Вспомнил первые дни после пробуждения в этом теле: Вересковый Оплот, мастера Гуннара с его пьянством и скрытой болью, шахту с Падальщиками, первый настоящий страх этого мира. Тогда всё было понятнее — враги были видимыми, опасность измеримой. Можно было выковать гвизарму, встать в строй, сражаться. Теперь же…

«Чёрт возьми», — с горечью подумал я. — «Я же просто чертов попаданец». Слово, которое старательно избегал даже мысленно, вырвалось само. Человек из мира, где люди ездят на работу в метро, стоят в пробках, ругаются