Криминалист 7 - Алим Онербекович Тыналин

Эймс взял бумагу, но не сразу, сначала посмотрел на конверт, на печать суда, на мое имя на обложке. Только потом развернул.

Читал внимательно, слово за словом, строка за строкой, как читает адвокат, привыкший к юридическим текстам и знающий, что каждое слово имеет вес. Перевернул страницу.

На третьей нашел список обвинений: мошенничество с использованием межштатных банковских переводов, параграф 18 USC 1343; убийство первой степени, параграф 18 USC 1111. Дальше увидел основания для ареста, отпечатки пальцев подозреваемого на орудии убийства, энтомологическая экспертиза, устанавливающая время смерти, противоречие в алиби, показания свидетеля (Д. Кейн).

Эймс свернул бумагу. Положил на стол. Ровно, параллельно ручке «Паркер».

— Это абсурд, — сказал он.

Голос по-прежнему ровный. Ни испуга, злости или удивления. Голос человека, привыкшего произносить слово «абсурд» в зале суда и знающего, какое впечатление оно производит.

— Возможно, — сказал я. — Расскажете нам в офисе.

Эймс посмотрел на меня, на Дэйва. Потом мимо нас, на дверь, где стояли Маркус и Тим.

Четверо агентов на одного адвоката. Он оценил расстановку за мгновение, привычка юриста, то есть человека, умеющего считать соотношение сил.

— Мне нужно позвонить своему адвокату.

— После оформления. У вас будет возможность.

Эймс встал. Медленно, с достоинством. Одернул пиджак. Застегнул пуговицу. Посмотрел на фотографию с семьей на лыжном курорте, секунду, не дольше. Потом повернулся ко мне.

— Наручники?

— Да, — ответил Дэйв. — Такова процедура.

Эймс протянул руки. Дэйв надел наручники, стандартные «Смит-Вессон», никелированные. Руки Эймса, крупные, ухоженные, с маникюром и обручальным кольцом на левой, совсем не сочетались с ними.

Наручники щелкнули о запонки.

Мы вывели его через приемную, по лестнице, через вестибюль. На улице светило солнце, хотя стоял ноябрь.

Воздух холодный, всего пятьдесят два градуса, на тротуаре лежали листья. Сегодня день выборов, Америка голосует. У входа в здание женщина лет сорока прикрепляла к лацкану значок «Я проголосовал», не обращая на нас внимания.

Маркус открыл заднюю дверь «Гэлакси». Эймс сел назад, пригнув голову. Дэйв уселся рядом, Тим за руль. Поехали на Пенсильвания-авеню, в федеральное здание.

В допросной, уже хорошо знакомой мне, где только металлический стол, три стула, смотровое зеркало на стене и лампа, Эймс сел, положил скованные руки на стол и сказал одну фразу:

— Я требую адвоката. До прибытия адвоката я не скажу вам ни слова.

И замолчал. Видно, что профессионал. Человек, знающий систему изнутри, потому что тридцать лет работал внутри этой системы.

Я сидел напротив. Не торопил его. Не задавал вопросов.

Просто сидел и ждал, пока оформят бумаги и приедет адвокат. Эймс смотрел на стену за моей головой.

Лицо неподвижное, как маска. Только пальцы на правой руке чуть постукивали по столу, едва слышно, задевая наручником о стальную поверхность.

Ритм ровный, четыре удара, пауза, снова четыре удара. Как метроном.

Адвокат приехал через два часа. Чарльз Уорд, пятьдесят четыре года, один из лучших уголовных защитников Вашингтона.

Высокий, худой, в дорогом темно-сером костюме. Лицо узкое, подбородок острый, глаза тоже серые, внимательные, привыкшие к залам суда, как снайпер к оптике.

Вошел в допросную, пожал руку Эймсу, коротко, без сантиментов, сел рядом, раскрыл портфель и достал блокнот.

— Мой клиент не будет давать показания, — сказал Уорд. — Что насчет залога?

— Судья рассмотрит утром, — сказал я.

Уорд кивнул.

— Тогда я попрошу оставить меня с клиентом, джентльмены.

Эймс все также сидел за столом, держа перед собой руки в наручниках и выбивая ритм четыре-пауза-четыре по стальной поверхности.

Я собрал бумаги и вышел.

Роберт Финч, федеральный прокурор округа Колумбия, принимал в кабинете на четвертом этаже здания суда на Конститьюшн-авеню. Кабинет намного лучше чем у Томпсона или даже у Бреннана.

Другой мир. Дубовые панели до потолка, темно-зеленый ковер, настоящий, не ковролин. Антикварный стол из вишневого дерева, с бронзовыми накладками.

На стене висел портрет Линкольна, литография, в тяжелой раме. В шкафу полки с книгами, Свод федеральных законов, том за томом, темно-красные переплеты с золотым тиснением. Окно выходило на Конститьюшн-авеню, вид на Национальную аллею, деревья голые в ноябре, вдалеке виден шпиль Монумента Вашингтона.

Финчу сорок пять лет, он среднего роста, лицо вытянутое, подбородок узкий. На макушке залысина, волосы русые, зачесаны назад.

На носу очки в тонкой золотой оправе с круглыми линзами. Костюм темный, дорогой, но не броский. Темно-синий галстук, без узора.

На столе лежала одна папка, моя, и рядом стояла чашка черного кофе, в фарфоровой чашке с блюдцем. Не бумажный стаканчик или кружка «Лучший папа», а настоящий фарфор с гербом Министерства юстиции.

Финч относился к категории прокуроров, о которых говорят: «Берется только за то, что может выиграть.» Не трус, просто расчетливый.

Репутация грозная, сорок три обвинительных приговора из сорока пяти дел за последние пять лет. Всего два оправдания, оба по делам, взятым под давлением руководства, против воли. После этого Финч старался не поддаваться.

Я разложил перед ним материалы. Четыре стопки. В первой все по отпечаткам, заключение Чена, фотографии латентов, карточка Эймса из коллегии, сравнительная таблица с четырнадцатью точками совпадения.

Во второй материалы по алиби, квитанция «Балтимор Хилтон», время заезда 23:40 в воскресенье, расстояние до Вашингтона, расчет времени. В третьей мотив, показания Дороти Кейн, копии платежных поручений, жалоба Холлиса в коллегию. И наконец в последней энтомология, заключение Пэйна на четырех страницах, фотографии оболочек куколок под микроскопом, данные метеорологической службы за первую неделю октября, расчет температурного окна.

Финч читал долго. Папку за папкой, лист за листом. Кофе остыл, он не заметил. Ручку не брал, просто читал, время от времени возвращаясь к предыдущей странице.

Закрыл последнюю папку.

Воцарилось долгое молчание. На минуту если не больше.

— Отпечатки на пистолете это сильно, — сказал он. — Противоречие в алиби пока косвенное, без двадцати полночь в Балтиморе не означает, что в десять вечера он стрелял в Вашингтоне. Но в сочетании с отпечатками это работает. Мотив тоже есть, растрата, жалоба, сорок тысяч долларов, это очевидно и доказуемо. Бухгалтер хороший свидетель, присяжные любят бухгалтеров, они внушают доверие.

Он помолчал. Потом посмотрел на четвертую папку.

— А это, — он положил ладонь на заключение Пэйна, — это совсем другое. Черт побери, Митчелл, вы хотите, чтобы я представил присяжным мух как свидетелей?

— Именно, — сказал я. — И они не лгут.

Финч встал и прошел к окну. Поглядел на Вашингтон, ноябрьский, голый, серый, с флагами на правительственных зданиях, обвисшими без ветра.

— Агент Митчелл. Я могу построить обвинение на отпечатках и мотиве. Этого достаточно для суда, не для приговора, но для суда. Присяжные увидят пальчики убийцы на пистолете и сорок тысяч украденных долларов. Девяносто процентов