Выжить в битве за Ржев. Том 5 - Августин Ангелов

— Не умрешь, — жестко сказал Ловец. — Я не дам.

«Командир, — в мыслях собаки-попаданца вдруг проступила какая-то горькая усмешка, — ты такой же шальной, как мой комроты Бондаренко. Тот тоже говорил: „Не умрешь, я не дам, прикрою, если что“. А сам погиб через две недели от шальной пули. В том бою, что и я потом. Только он — раньше на несколько часов».

— Я живучий, — сказал Ловец. — Все говорили у нас в располаге под Бахмутом, что я упрямый и непробиваемый, как танк.

Они помолчали. Вокруг суетились санитары, принимали раненых, относили в сани тех, кого нужно было везти куда-то дальше.

— Вот что, Андрей, — сказал Ловец псу тихо, улучив минутку, когда рядом никого не было. — Давай-ка, брат, я буду теперь называть тебя не Рекс, а Афганец. Так мне будет проще. Да и тебе пора уже новое имя заиметь. Не немецкое.

Глава 20

Когда уже рассвело, Ловец забылся тяжелым сном, растянувшись на жесткой лавке. Ему приснился Бахмут. Не тот, что показывали в новостях. А тот, что остался в подкорке — вонь мясной гари, перемешанная со сладковатым запахом разложившейся плоти. Он снова сидел в их располаге в подвале разбитой хрущевки, сжимая гитару. Не оружие. Обыкновенную гитару, найденную в развалинах брошенной. Пальцы щипали струны, извлекая мелодию. Подростком он баловался игрой на этом инструменте. Теперь играл для своих. Для Васи-«Шухера», для Паши-«Шамана», для их командира Сереги-«Охотника» и для фельдшера Сани. Они улыбались, грязные, злые, уставшие. Они верили в него, в снайпера их штурмовой группы. Как сейчас десантники верили в майора Епифанова.

А потом прилетела вражеская ракета «Хаймарс». Перекрытия подъезда сложились внутрь, как карточный домик. Гитара хрустнула, пробитая осколками. Ловец пополз в темноте, задыхаясь в пыли, поднятой взрывом. Он полз, царапая ногтями бетонную крошку, и нащупал лицо Шухера. Теплое, липкое. Раздавленное упавшим куском бетона.

— Ты обещал выжить, — сказал Шухер во сне голосом Ковалева. — Ты обещал, Ловец!

Ловец проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Рука сама метнулась к кобуре с «ТТ», но рядом был всего лишь Ковалев. В свете коптилки лицо разведчика казалось вырезанным из старой бересты.

— Товарищ майор, — шепотом сказал Ковалев. — Разведка вернулась. Плохие новости. Немцы нас ждут.

Ловец сел, потер лицо. Левая щека, задетая осколком, саднила. В землянке рядом с деревней Вертерхово, которую выделил им Жабо от щедрот, пахло сырой землей, махоркой и потом. Рядом, свернувшись калачиком, дремал пес-попаданец, но уши его торчали, как радары.

— Докладывай, — приказал Ловец Ковалеву.

— У Милятино не протолкнуться. Немцы перебросили туда пару полков. Не эсэсовцы, отборные пехотинцы. И главное, товарищ майор, — Ковалев развернул карту, подсвечивая фонариком, — они словно бы знают наш маршрут. Старые просеки заминированы. На высотах — пулеметные гнезда с перекрестным огнем. Мы нашли свежие окопы. Сориентированы именно с юга на север.

— Сориентированы, чтобы нас встретить? — Ловец почувствовал, как по спине побежал холод, не имеющий отношения к мартовскому утру.

Ковалев подтвердил:

— Так точно. У них там, в штабе, кто-то умный сидит. Он проанализировал наши вылазки. Немец понял, что мы всегда обходим через леса и бьем в тыл. И теперь они принимают меры. У них там на направлении в сторону Варшавского шоссе вдоль всего Милятинского водохранилища и речки Вороня к западу от него не просто засады, а эшелонированная оборона.

Ловец задумался. В голове защелкало, как в счетной машинке. «Просчитали, суки! Все-таки просчитали! Раньше я играл партитуру один, как хотел. Теперь и у немцев нарисовался свой дирижер».

Пес поднял морду, зевнул, показав клыки. Посмотрел в глаза. И Ловец невольно скинул ему свое возмущение действиями противника. А потом сразу уловил и знакомую ответную волну — не слова, но мысли и образы.

«У немцев аналитики из старых вояк, — пришла мысль. — Такие многое могут понять из наших действий. Они просто вычисляют, сопоставляя факты. И они понимают, чего мы хотим добиться и куда нацеливаемся. Потому и ставят засады на всех возможных направлениях».

Ловец кивнул псу, словно тот сказал это вслух.

— Ковалев, сейчас отдохни пару часов, а потом — снова в разведку. Я с вами пойду. Поменяем план. Пойдем не к Милятино, а в другую сторону. Выйдем к верховью речки Баскаковка. Попробуем оттуда разведать подходы к Зайцевой горе со стороны хутора Калуговский и озера Бездон. Сделаем крюк восточнее.

Ковалев сказал:

— Там же незамерзающая трясина, товарищ майор. Даже на лыжах не пройти.

— Значит, будем ползти, но пролезем, — Ловец был непреклонен. — Главное, что немцы нас там пока не ждут.

* * *

Клавдия не спала вторые сутки. Тени под глазами стали черными, как пороховая гарь. В импровизированной процедурной, отгороженной наскоро шторой из простыни, она накладывала швы на рану очередного бойца, находившегося без сознания из-за кровопотери, когда вошла Полина.

Она встала рядом. Стояла и молчала, скрестив руки на груди и глядя на Клавдию.

— Хорошо шьешь, — сказала Полина. — Как на фабрике.

Клава ответила сдержанно:

— Училась в Смоленске. Окончила курсы медсестер.

— Я тоже училась. В Москве. В мединституте. Да не закончила учебу. Пошла добровольцем в санинструкторы после второго курса. Меня война всему научила. — Полина помолчала. — Ты его любишь?

Клавдия на миг замерла. Потом продолжила шить, медленно и аккуратно, не желая отвечать. А Полина продолжала:

— Ты знаешь, Клава, о ком я говорю. О Ловце. О Коле. Я его знала до тебя. Мы познакомились под пулями на фронте возле деревни Иваники. А когда он меня из немецкого плена достал, я думала, что он — ангел. А он просто командир. Храбрый, отважный, но который иногда смотрит сквозь людей. И только на тебя он глядит иначе. А ты, небось, планы на него строишь?

Клавдия подняла глаза. В них не было ненависти, были лишь усталость и решимость, когда она проговорила:

— Я не собираюсь с тобой соревноваться, Полина. У нас война. Его могут в любой момент убить. Меня — тоже. И тебя. Какие планы? Просто надо держаться друг за друга, а не выяснять вопросы, которые сейчас не имеют смысла.

Полина кивнула.

— Да, так легче выжить. И, знаешь, я поняла, что выбирать из нас двоих будет все равно он, —