Выжить в битве за Ржев. Том 5 - Августин Ангелов

— Ты же Андрей, — тихо сказал Ловец. — Тебя звали Андреем Кондрашовым!

Пес склонил голову. Шерсть на загривке приподнялась.

«Ты не боишься меня?» — пришла мысль.

— Я? — Ловец усмехнулся, и усмешка вышла кривой, нервной. — Я там у себя в говно вляпался из-за своей дурацкой любви, потом в Бахмуте взорвался и в сорок второй перенесся. Здесь уже прошел через ледяной ад. Чего мне бояться? Собаки, которая говорит со мной мыслями советского офицера, погибшего в Афганистане?

«Я не говорю. Не умеют собаки говорить. Я просто посылаю тебе, Николай, свои мысли, когда смотрю в глаза. Ты слышишь их, потому что мы оба не отсюда. Я быстро понял, что канал всей этой телепатии открывается, когда мы рядом и смотрим друг другу в глаза».

Ловец кивнул. Это объясняло многое. Почему пес понимал команды с полуслова. Почему никогда не ошибался на минном поле. Почему смотрел на мир не как зверь, а как человек, попавший в звериную шкуру.

— Сколько тебе лет? Ну, по человеческому счету? — спросил Ловец.

Пес посмотрел в сторону леса.

«Двадцать пять лет. Было. Родился в шестьдесят третьем. В училище поступил в восемьдесят первом. В Афган попал в восемьдесят седьмом. Там и кончился. Восемьдесят восьмой год, весна. Я умирал долго и мучительно. Пулевое в левую ногу, второе — в живот под бронежилет. Я уже не жилец был, когда огонь на себя вызвал. Потом еще три попадания по ногам осколками. Потом, видно, уже смертельное — в шею. Должен был получиться из меня „груз двести“. Но очнулся почему-то глупым щенком. Ничего не понял сначала. Думал — бред, галлюцинации. Потом — стало доходить, что это новая жизнь у меня такая в новом теле. Прямо, как у Высоцкого в той песне. „Хорошую религию придумали индусы“ и все такое про перерождения, мол, „этот милый человек был раньше добрым псом“. И ведь песня в точку! Только в моем случае наоборот получилось. Был человеком, а стал овчаркой».

Ловец поинтересовался:

— И сколько ты в этой новой собачьей жизни?

«Три с половиной года. Щенком необученным был несколько месяцев. Потом дрессировка, собачья учебка. Потом служба в охране лагеря с поляками, потом фронт. Многое пришлось учить заново. Нюхать мины — например. Я такое, понятное дело, не умел раньше. А тут пришлось все полезное подхватывать и хорошенько запоминать, чему учили. Я чувствовал, что пригодятся навыки. Выживать по-собачьи тоже учился. Там не так просто все. Свора, своя иерархия, свои вожаки. Сначала слушался. Потом понял, как самому стать вожаком».

— Вожаков на переправе не меняют, — машинально сказал Ловец, переиначив старую мудрость про коней.

Рекс, или уже Андрей? Снова внимательно посмотрел на него. Ответил мыслями:

«Не меняют до тех пор, пока не придет тот, кто сильнее. Ты сильнее. Я признал тебя сразу. Не только, как вожака. Как брата по оружию. По нашему с тобой положению, о котором никто, кроме нас, не знает».

Ловец протянул руку, погладил собаку по голове. Пальцы дрожали — не от холода.

— Значит, земляк, — сказал он. — Почти. Афган — это не Бахмут, но тоже мясорубка та еще. Прости, что пальцы дрожат. Ком в горле, как про Бахмут вспоминаю…

«Понимаю, — ответил пес мыслями. — В Афгане я тоже видел много смертей, терял товарищей. А в душе все болит до сих пор, как вспомню. Каждый день. Каждый бой. Да и здесь не лучше. Каждый раз, когда вижу, как немцы убивают наших, сердце мое собачье кровью обливается. Здесь даже хуже, чем в Афгане. Там жара донимала, а здесь на войне лютый холод. Хорошо еще, что у меня шерсть есть. Немного греет, но все равно в мороз очень мерзну».

— А сейчас ты как? — спросил Ловец. — Контузия что-то изменила в тебе?

Рекс, вернее Андрей, ненадолго задумался, потом взглянул в глаза, послал мысли.

«Контузия эта была — как удар током. Что-то щелкнуло внутри и словно бы переключилось. Собачье нутро отступило. Человеческое — вернулось. Теперь снова помню все очень ясно из своей прошлой жизни. Свою смерть под Кандагаром. Свою жизнь до нее. Свою жизнь после — в шкуре овчарки. Раньше я прятал в себе человеческое. Боялся. Думал — если узнают немцы, то усыпят. Теперь — плевать. Тем более, что ты рядом и в обиду меня не дашь. Это я о тебе сразу понял. Ты из тех, кто стоит за своих до конца».

Пес поднял голову, посмотрел в глаза Ловцу.

'Ты тоже из другого времени. Из будущего, которое теперь и для тебя — прошлое. Я знаю. Я видел тот твой приборчик с яркими фотографиями, который ты показывал Клавдии в Можайске.

Ловец воскликнул:

— Ах ты, маленький мерзавец, подсматривал, значит, за нами?

Пес потупил взгляд совсем по-человечески. Потом снова поднял глаза и передал мысль:

«Извини. Так вышло. Ты сам приказал мне быть рядом…»

— Ладно, проехали, — сказал Ловец. — В конце концов, я тоже видел, как ты драл тех лагерных собак, что потом на минах подорвались.

А пес снова заглянул ему в глаза, послал новую мысль:

«Командир, ты говорил про какой-то Бахмут. Это где?»

— Артемовск. Донбасс. 2023 год, — коротко ответил Ловец. — Ты прошел Афган. Я прошел Бахмут. Оба знаем цену жизни и смерти. Оба умерли там и воскресли тут. Почему — не знаю. Но, раз так получилось, то продолжим сражаться. Ты ведь тоже воин, хоть и четвероногий.

«Ты воскрес человеком. Я — собакой. Тебе повезло больше. Вопрос: почему и зачем нам судьба дала второй шанс?»

— Зачем? — Ловец усмехнулся горько. — Может, все-таки затем, чтобы эта мясорубка войны сожрала поменьше жертв?

Пес кивнул, совсем, как человек, взглянул на Ловца.

«Может, затем, чтобы мы помнили. Чтобы не забывали, что война — это всегда, в любом времени, одно и то же. Кровь, грязь и смерть. И свои, которых надо спасать от врагов. Поверь, я очень рад, что нашел тебя. Три с половиной года в этой шкуре. Один. Без единого слова. Ты даже не представляешь, каково это — молчать. Слышать все, понимать, но не суметь ответить».

— Теперь можешь говорить со мной, — сказал Ловец. — Мысленно я тебя всегда слышу, если в глаза смотришь.

«Ты слышишь, потому что мы оба переходы сквозь время прошли. Вот канал телепатический и открылся. Я читал про подобные