Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

Таких скрытых баз в глухих лесах треугольника Бобруйск — Рогачев — Жлобин насчитывалось больше двадцати. Отряд стремительно разрастался, особенно теперь, когда ушла зима. Пережив стужу, люди уже не так боялись ночевать под открытым небом, жить в землянках и по пояс в снегу. Да и зверства оккупантов вкупе с успехами партизан делали свое дело. Вчерашние мирные крестьяне, еще недавно не помышлявшие о вооруженном сопротивлении, вливались в ряды народных мстителей.

Сама временная стоянка выглядела крайне аскетично. Наскоро сбитый из жердей навес над грубым дощатым столом, вырытый в отдалении нужник да два кострища, обложенных дерном для маскировки дыма. Вот, пожалуй, и всё. Но много ли надо передовому дозору? Их задача — незаметно переждать здесь ограниченной группой не более пятнадцати штыков, встретить нужных людей и скрытно выдвинуться на основное место дислокации.

— Где командзир? — по-деловому спросил дед у часового.

Этот был совсем еще мальчишка, худой, лет шестнадцати от роду, Максимка. Но тяжелую немецкую винтовку он держал на груди уверенно, по-взрослому, и рука его не дрогнула бы выжать спусковой крючок хоть бы и против самого Макара, поступи на то жесткий приказ.

Но приказа не было, и в мирные минуты этот сирота видел в старом лесовике и мамку, и папку, и родного деда. Семью Максимки расстреляли, когда каратели лютовали в Лебедевке. Сволочи-полицаи… а сдали семью активистов соседи. Отец парня в свое время проводил коллективизацию, его прочили в председатели колхоза. Он банально не успел уйти в лес к своим, и прихвостни навели немцев на «неблагонадежный элемент».

— Трымай, хлопча, — тепло, совсем по-домашнему улынулся Макар, лзалез в карман, достал платок и протянул пареньку три замусоленных кубика колотого рафинада.

Глаза мальчишки жадно заблестели. Настоящих сладостей, кускового сахара или хотя бы капли меда, он не видел с первого дня войны.

— Так где командзир, Максимка? — повторил старик.

— Тут я, Макар Левонович, — раздался густой голос, и из замаскированного входа в полуземлянку показался сам командир отряда.

Владимир Александрович Белый был мужиком суровым, из кадровых военных. У такого не забалуешь. Но всякий раз, когда Белый видел этого сухопарого лесовика, его обветренное лицо неизменно расплывалось в доброй улыбке.

Уж больно уютным казался дед, какой-то мирной, крестьянской основательностью тянуло от него за версту. Глядя на него, на миг казалось, что и нет вокруг никакой кровавой войны, а дед Макар — просто соседский старик-пчеловод, а никакой не лучший связной диверсионного отряда.

Дед Макар был не просто связным. Для Белого он оставался главными глазами и ушами в округе — ценнейшим источником информации о передвижениях немцев и настроениях среди населения. А еще — и за это Макара негласно уважали абсолютно все бойцы — старик приглядывал за семьями партизан, оставшимися в деревнях.

Как бы суров ни был командир, какую бы железную дисциплину ни держал, но если отряду удавалось отбить у немцев обоз с провизией, он закрывал глаза на то, что десятая часть добычи тайно уходила с Макаром.

В голодную весну сорок второго даже одна банка трофейного консервированного фарша или килограмм галет могли спасти от голодной смерти целую семью. Тем более сейчас, в распутицу, когда зимние запасы подъели подчистую, куры почти не неслись, а чудом уцелевшие козы и коровы только-только вышли на пастбища, жадно слизывая шершавыми языками первую зеленую траву.

Немцы и полицаи выгребли из дворов почти весь скот, оттого кружка парного, отдающего весенней горечью молока стала цениться на вес золота. А если уж по-честному… Так были разные случаи. И партизаны с голоду пухли и ходили, забирали коров. А были банды, которые от лица партизан забирали… Много лиха принесла война, еще и обнажила звериную сущность некоторых.

— Командзир, мне есть что табе поведать, — тихо сказал Макар, одними глазами указывая, что разговор не для чужих ушей.

Они спустились в полуземлянку. Внутри стоял сбитый из неотесанных досок низкий стол, на котором чадила сделанная из снарядной гильзы коптилка. Воздух был спертым, тяжело пахло сырой глиной, плесенью и немытым человеческим телом. Будь это постоянный лагерь, землянку бы обшили горбылем, настелили свежего лапника, обжили. А здесь, на времянке — только голые стены да мокрая земля.

— Рассказывай, с чем пришел, — велел Белый, тяжело опускаясь на чурбак.

— Мальцы тут недавеча сбежали от Красного Берега… — начал было Макар, но тут же осекся.

Командира вдруг словно судорогой скрутило. Его обветренное лицо болезненно исказилось, желваки заходили ходуном, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. Послышался глухой скрежет зубов.

Детский концлагерь в Красном Береге был незаживающей раной и постоянной головной болью всего отряда. Немой вызов их совести. Страшная, нерешаемая задача. С одной стороны, сердце рвалось ударить по охранению и выпустить детей. С другой — холодный разум кадрового военного понимал: это бессмысленно.

Можно положить весь отряд в лобовой атаке, спасти сотню истощенных ребятишек, которых потом невозможно будет ни прокормить, ни вывести через болота. А завтра на место этой сотни немцы пригонят еще тысячу. Загубив боеспособных бойцов в самоубийственном рейде, отряд перестанет существовать, и уничтожать фашистскую нечисть на этой земле станет просто некому.

— Макар, душу не трави, твою мать… — хрипло выдавил командир, тяжело глядя в пламя коптилки. — Рассказывай, что слышно о диверсионной группе. Мне такая директива с «земли» пришла, что мол, положи весь отряд, а диверсантам помоги.

— А ты погоди про душу. Я-то туда и веду. Диверсантов в лесу побили. Да як опосля выяснилось, не всех, — старик сузил глаза в хитром прищуре. — Ходил я туда давеча. Почитай, часа через два или три после того, как бой затих. Немецкие винтовки две штуки взял, патроны, пистолетом вот разжился…

— Чтоб сдал всё зам по хозу, под роспись! — тут же жестко, металлическим голосом приказал Белый, возвращаясь в роль командира.

— Да як скажешь, командзир. Сдам, нешта мне жалко, — моментально, с какой-то слишком уж подкупающей готовностью согласился Макар.

И именно эта нарочитая покорность вызвала у Белого серьезные подозрения. Старик явно что-то утаил в загашнике. Уж слишком быстро «автюк» — а словом этим местные испокон веков называли самых хитрых, себе на уме мужиков — согласился отдать добычу. Как бы этот божий одуванчик под шумок какой-нибудь ручной пулемет себе в сарае не прикопал. Или танк… Командир даже такому не удивился бы.

— Дед, ты смотри у меня. Если что полезное для отряда прибрал, по своим лесным схронам не прячь, — вежливо и деликатно произнес командир. С подчиненными Белый говорил металлом, рубил фразы, но со стариком