Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

Староста лениво стегнул вожжами по лошадиному крупу. Телега, жалобно скрипнув осями, медленно покатилась по пыльной улице. Со стороны картина идеальная: едет хозяин по своим делам, а с ним работники.

Но стоило нам выехать за последние избы, как периферийное зрение тут же уловило опасность. Началось движение.

За дальним амбаром неестественно качнулись кусты лозы, хотя ветра не было. На опушке, метрах в трехстах, сверкнул и тут же погас крошечный солнечный зайчик — блик от бинокля или оптики. А мужик, что возился с телегой у крайнего двора, вдруг бросил работу и проводил нас слишком уж цепким взглядом.

Нас снова вели. Грамотно, по секторам, передавая друг другу по цепочке.

На развилке, где дорога уходила в поля, а узкая тропа виляла к спасительному лесу, староста натянул вожжи и придержал коня. Мы с Лизой беззвучно соскользнули с телеги на пыльную обочину.

— Ну, удачи, — кивнул я, прощаясь и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо, что подвезли.

Он молча кивнул в ответ, резко тряхнул вожжами, и телега, набирая ход, покатила по разбитой колее. Я смотрел им вслед, пока гнедой и ссутулившаяся спина старосты не скрылись за поворотом. Письмо и рапорт ушли. Мы остались одни.

И вот тут, стоя на пыльной дороге, у меня окончательно сложился пазл. Я точно понимал: немцы нарочно дают этим бумагам уйти. Они сопровождают нас, как почетный эскорт, чтобы мы донесли эту папку до своих. А значит, в пакете — стопроцентная, смертельно опасная деза. Дезинформация высшего уровня, ради которой гестапо и абвер разыграли весь этот спектакль с переодеванием целой роты в крестьян.

Но мы уже выполнили свою функцию, а значит больше не нужны. И как только староста отойдёт достаточно далеко, нас уберут.

Но не успел я додумать эту мысль, как грудь обожгло ледяным холодом.

Впереди, на кромке леса, мелькнули тени. А потом из-за густого ельника, прямо на обочину, тяжело ступая, вышел дед Макар. За его спиной, сливаясь с зеленью скользило еще несколько человек. Партизаны. Ну или кто еще может быть тут с оружием, но не немцы же и не полицаи?

Меня словно током прошило. Здесь явно шла не одна игра! Немцы решили убить двух зайцев: скормить нам дезу и, используя нас как живую приманку на открытой местности, накрыть лесных. А лесные пришли нас поддерживать. Мудрено, но, похоже, так и есть.

Макар, ничего не подозревая, шел по обочине со стороны леса прямо к околице деревни. Я замер, не дыша. Если он сейчас сунется туда, за поворот… капкан захлопнется.

Остальные бойцы шли следом за дедом. За нами в это же время напряженно следили из деревни. Нас не пристрелили до сих пор только потому, что ждали, кто клюнет на наживку. Ждали крупную рыбу. И вот она сама идет в сети. Времени на долгие раздумья не было. Счет шел на секунды. Еще немного, и Макар с отрядом выйдет на дистанцию верного выстрела.

Этого нельзя было допустить. Надо предупредить! И здесь ничего не осталось как…

Взгляд выцепил цель. У крайней покосившейся хаты стоял «крестьянин». Один из тех переодетых абверовцев, или эсесовцев, а может он из какого отдельного немецкого отряд. Он вполголоса переговаривался с другим, а из-под накинутого на плечи старого тулупа хищно торчал ствол винтовки.

Моя рука сама скользнула за спину. Пальцы крепко легли на теплую рукоять пистолета. Лиза, заметив мое движение, потянулась к сумке.

Я едва заметно качнул головой, мол, не дергайся.

— Тихо, — бросил я сквозь зубы, не отрывая взгляда от немцев. — Беги к лесу. Изо всех сил. И не оглядывайся.

Она коротко, дергано кивнула, низко пригнулась и, шурша травой, быстро метнулась с дороги в сторону спасительных деревьев.

Это резкое движение сорвало невидимую чеку. Немцы у хаты мгновенно напряглись, их фигуры утратили крестьянскую мешковатость. Поняли, суки, что мы их раскусили и срываемся с крючка. Теперь всё решали доли секунды. Только на опережение.

Я рванул пистолет из-за пояса. Большой палец скинул предохранитель. Ствол вскинулся, ловя в прорезь прицела грудь ближнего «крестьянина».

Раз. Два. Три.

Хлесткие, сухие выстрелы разорвали деревенскую тишину, как удары хлыста. Немец, так и не успев вскинуть винтовку, нелепо взмахнул руками и рухнул в пыль. Второй отскочил за угол избы, дико закричав что-то по-немецки — маскировка была сброшена окончательно.

Я тут же рванул в сторону поля, отчаянно петляя и пригибаясь к самой земле, не давая им взять себя на мушку.

Сзади, со стороны деревни, яростно заорали, захлопали двери, застучали кованые сапоги. Воздух вокруг стал плотным: над головой с мерзким, визгливым шипением засвистели пули. Вдогонку ударил захлебывающийся треск автоматов.

Краем глаза я успел заметить главное: Лиза уже нырнула за кромку леса, а дед Макар и его бойцы, мгновенно оценив обстановку, рухнули в траву и, отстреливаясь, мигом растворились в лесной чаще. Мой план сработал. Теперь оставалось только выжить самому.

Я влетел с разбегу в заросли лещины, едва не распластавшись на сырой земле, когда за спиной с сухим треском грохнула длинная автоматная очередь. Свинец веером прошелся по верхним кронам, сбивая на нас листья и щепки изодранной коры.

— Сюды бяги! — резкий оклик Макара прозвучал слева, откуда-то из непроглядной глубины орешника.

Я бросился на голос, судорожно петляя между серыми стволами деревьев. Легкие горели огнем от долгого бега, в правом боку нестерпимо закололо, но останавливаться было нельзя. Сзади, ломая сушняк, тяжело топали немецкие сапоги. Каратели шли плотно, тактически грамотно, полукольцом перекрывая нам пути к отходу.

Первым я наткнулся на Лизу. Она укрылась за толстым стволом поваленной бурей березы. В испачканных землей руках она сжимала ТТ, но стреляла редко, до последнего экономя скудный боезапас.

— Я их прикрыла, пока отходили, — тяжело выдохнула она, сдувая со лба прилипшую прядь волос.

Я плюхнулся рядом в траву.

— Дед Макар с остальными бойцами залегли чуть дальше. Пошли, не отставай, — сказал я, поднимаясь сам и помогая Лизе.

На небольшой, скрытой густым ельником поляне нас уже ждали. Дед Макар сидел на корточках, намертво держа на прицеле кромку леса. Рядом с ним, вжавшись в мох, залегли еще пятеро партизан. Все разновозрастные, изможденные, в насквозь пропотевших, выцветшего цвета гимнастерках и рваных телогрейках. У двоих — привычные трехлинейки, у остальных — трофейные немецкие автоматы.

— Фашистов много на хвосте? — хрипло спросил Макар, не отрывая взгляда от мушки.

— От силы человек двенадцать, — прикинул я, напряженно вслушиваясь в