Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

она звонким восторженным голосом. — Мастер кладёт мясо на раскалённую жаровню! Слышите этот звук? Это шкворчит судьба! Это поёт будущий ужин! Корочка схватывается, сок рвётся наружу, и вот — вот сейчас — переворот!

Она перевернула хлеб на сковороде и ткнула в него ложкой.

— БАМ! Вторая сторона! Мастер работает как бог — точно, быстро, безжалостно! Мясо стонет от наслаждения!

— Мясо не стонет, — заметила Ольга.

— Это метафора, Оля!

— Это хлеб, Наташа. На холодной сковороде.

Наталья посмотрела на сковороду, а потом на Ольгу.

— Ты абсолютно бесполезная публика, — заявила она.

— Зато честная.

Марфа, которая сидела на подоконнике и грызла украденный со стола пирожок, подняла руку.

— Мне понравилось, — сказала она с набитым ртом. — Особенно про судьбу, которая шкворчит.

— Вот! — Наталья ткнула в неё пальцем. — Вот это отзыв! Спасибо, Марфа!

— Марфа хвалит всё, что громко, — сказала Ольга. — Она и на ярмарке хлопала медведю, который стоял на задних лапах, хотя медведь был дохлый и набитый соломой.

— Он был очень реалистичный! — обиделась Марфа.

Наталья махнула на них рукой и повернулась к зеркалу. Из зеркала на неё смотрела взъерошенная девица с крошками на щеке и безумным блеском в глазах. Платье было измято и заляпано, волосы растрёпаны, на носу — пятно непонятного происхождения.

— Так не пойдёт, — сказала Наталья зеркалу. — Нужен другой подход. Нужно быть… естественной. Искренней. Не играть, а чувствовать.

— Ты только что орала про стонущее мясо, — напомнила Ольга.

— Это был черновик! — Наталья развернулась от зеркала. — Ладно, давайте серьёзно. Завтра я выйду перед Вевериным — перед тем самым рыжим варваром, от которого полгорода сходит с ума, — и мне нужно его поразить. Не криком или стихами, а чем-то настоящим.

— А чем настоящим? — спросила Марфа, дожёвывая пирожок.

Наталья задумалась. Походила по комнате. Покрутила в руках куриную ногу, понюхала, положила обратно.

— Знаете, что мне нравится в еде? — сказала она вдруг тихо, и голос её зазвучал совсем мягко и тепло, без театральных завываний. — Мне нравится момент, когда кусаешь что-то и понимаешь — вот оно. Когда корочка хрустит, а внутри горячее и мягкое. Сок течёт по пальцам, и тебе плевать на этикет, плевать на платье, плевать на всё — ты просто ешь и тебе хорошо. Вот этот момент.

Марфа перестала жевать. Ольга подняла глаза.

— Вот так и надо, — сказала Наталья сама себе и кивнула зеркалу. — Не орать или декламировать. Просто говорить о еде так, как я её чувствую.

— Это было красиво, — сказала Марфа тихо.

— Это было правдиво, — поправила Наталья. — А красиво — это завтра посмотрим.

Она повернулась к Глашке.

— Глашка, мне нужно платье. Приличное, но не чопорное. Чтобы и с достоинством, и чтобы можно было руками махать без стеснения. И чтобы рыжий варвар заметил, но не подумал, что я ради него наряжалась.

— Это… сложная задача, барышня, — Глашка моргнула.

— Справишься. Ты умная. И ещё — найди мне где-нибудь нормальной еды до ужина. Не кашу, а мясо. Горячее. Если я завтра буду комментировать, мне надо хотя бы понимать, как пахнет горячее мясо, а не Фроськина варёная курица.

Глашка убежала. Марфа и Ольга переглянулись.

— Наташа, — сказала Ольга задумчиво. — А ты уверена, что это хорошая идея?

— Нет, — честно ответила Наталья. — Но скучная идея — это хуже плохой. А мне так скучно, Оля, что я готова комментировать даже кашу, лишь бы не лежать на этой лавке ещё один день.

— Это аргумент, — согласилась Ольга.

— И потом, — Наталья улыбнулась той самой улыбкой, от которой Глашка обычно начинала креститься. — Когда ещё выпадет шанс стоять на помосте перед сотнями людей и пробовать лучшую еду на Севере?

Она подхватила со стола последний пирожок, откусила и объявила с набитым ртом:

— Завтра, девочки, мы идём на войну.

— Мы? — переспросила Ольга.

— Мы. Вы — группа поддержки.

— Я не подписывалась на группу поддержки, — сказала Ольга.

— Поздно. Ты уже в ней.

Ольга посмотрела на Марфу. Марфа пожала плечами и потянулась за квасом.

— Ну а что, — сказала она. — Лучше, чем сидеть тут и считать трещины на потолке.

— Вот! — Наталья ткнула в неё пирожком. — Вот это дух! Завтра мы покорим этот город!

За окном темнело, и в весеннем небе над Вольным городом загорались первые звёзды. Где-то далеко стучали топоры на стройке ярмарки. Где-то ещё дальше, на кухне трактира «Веверин», рыжий повар готовил еду.

Но завтра всё изменится.

Она была в этом абсолютно уверена.

* * *

Городская Управа встретила их стеной запаха и гулом, который было слышно с улицы.

Наталья ожидала увидеть десяток-другой человек, но зал был набит до отказа, и толпа оказалась куда пестрее, чем она думала. Мужики, конечно, тоже были. Но рядом с ними стояли нарядные городские девицы в новых платьях, которые явно пришли не комментировать, а поглазеть на Веверина вблизи. За девицами — несколько молодых дворян в кафтанах, приезжие из столицы и с Юга, с лощёными физиономиями и уверенностью людей, которым с детства говорили, что они прекрасны. И ещё — пара рыночных зазывал, глашатай с бычьей шеей и старый бард с гуслями, который прижимал инструмент к груди и что-то бормотал себе под нос.

— Мамочки, — прошептала Марфа, вцепившись Наталье в локоть. — Тут полгорода.

— Тут полгорода девиц, которые пришли на Веверина пялиться, а не работать, — процедила Наталья, оглядывая конкуренток. — Смотри, вон та, в голубом — она третий раз волосы поправляет. А вон та, у стены — губы кусает, чтобы порозовели. Охотницы, Марфа. Стая охотниц.

— А мы? — невинно спросила Ольга.

— А мы — профессионалы. Не путай.

Они протолкались в первый ряд — три столичные девицы в шелках. Мужики расступались перед ними с таким удивлением, будто в зал вплыли три корабля.

За деревянным ограждением на возвышении стоял широкий стол, а за ним сидели трое. Вершинина и Голицына Наталья узнала. А между ними…

Наталья видела Веверина мельком и издалека раньше, поэтому толком не разглядела. Зато слышала о нём от каждой второй женщины в городе и была готова увидеть что угодно — громилу с бородой до пояса, утончённого красавца, сумасшедшего гения.

Она не была готова к тому, что увидела.

Он сидел в своём белоснежном кителе и разглядывал толпу с выражением спокойного любопытства. Молодой. Рыжие волосы отливали медью в утреннем свете. Широкие плечи, крепкие ухоженные руки, красивое лицо человека, который много работает и мало спит. Не красавец в столичном смысле — ни тонких черт, ни аристократической бледности. Но от него исходила какая-то спокойная сила, поэтому на него хотелось смотреть и не отводить глаз.

— Ой, — тихо сказала Марфа.