Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

— Стоп, — сказал Веверин. — Вы читаете лекцию, а не рассказываете.

— А в чём разница? — Ольга приподняла бровь.

— Разница в том, что от лекции хочется уснуть, а от рассказа — есть.

Ольга моргнула, развернулась и ушла обратно к ограждению с видом королевы, которую попросили покинуть собственный тронный зал. Её это не оскорбило — ей было просто всё равно.

Наталья осталась одна.

Она стояла перед жаровней и чувствовала, как на неё смотрит весь зал. Веверин. Вершинин. Голицын. Толпа за ограждением. Марфа с надутыми губами. Ольга с невозмутимым лицом.

И мясо. Мясо, которое шкворчало на решётке, исходило горячим соком и пахло так, что у неё кружилась голова.

Она открыла рот, чтобы произнести заготовленную речь, которую репетировала вчера перед зеркалом, с красивыми словами про «симфонию вкусов» и «танец огня и плоти». Она помнила каждое слово и жест.

До этого злосчастного момента.

Она забыла всё.

Потому что Веверин перевернул мясо.

Лопатка подцепила кусок, он перевернулся на решётке, и Наталья увидела то, от чего у неё вырвался непроизвольный, абсолютно искренний вздох.

Нижняя сторона мяса была идеальной. Тёмно-золотая, с чёткими полосками от решётки, блестящая от жира. Когда она легла на раскалённый металл прозвучал новый взрыв шипения и запах усилился вдвое.

У Натальи сорвало тормоза.

— Ой, мамочки! — вырвалось у неё, и её звонкий, восторженный голос зазвенел на весь зал. — Вы видели⁈ Вы видели, как он его перевернул⁈ Посмотрите на эту корочку! Она же звенит! Прямо вот слышно, как она хрустит, даже отсюда! А сок — сок потёк по краю, видите, вон там, золотистая струйка? Это мясо плачет от счастья, что его так пожарили!

Она подскочила ближе к жаровне, наклонилась, втянула носом воздух и зажмурилась.

— Ох! — выдохнула она. — Дым, и соль, и что-то сладкое — это жир карамелится, да? Он карамелится прямо сейчас, вот эти тёмные полоски — это же не горелое, а сок из мяса, который превратился в… в… я не знаю, во что, но это пахнет так, что я готова прямо тут лечь и умереть!

Она развернулась к залу. Глаза у неё горели.

— А вы чувствуете? — она обращалась к толпе за ограждением, тыкая пальцем в жаровню. — Вы чувствуете этот запах? Вот скажите мне честно — кто из вас сейчас не хочет откусить от этого куска? Кто? Ну? Нет таких! Потому что это невозможно — стоять рядом с этим мясом и не хотеть его сожрать!

Она запрыгала вокруг жаровни.

— А вот тут, смотрите — на самом краешке — видите, как корочка отходит от мякоти? Вот эта щёлочка между коркой и розовым? Там сок! Целое озеро сока! И когда зубы прокусят эту корку — а она хрустнет, вот вам крест, она хрустнет так, что на трибунах услышат, — этот сок хлынет на язык, горячий, солёный, мясной, и всё! Всё, вы пропали! Вы забудете своё имя, забудете, где сидите, забудете всё, потому что в этот момент во всём мире существует только этот кусок мяса и вы!

Она остановилась, тяжело дыша, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами и совершенно сумасшедшей улыбкой.

В зале стояла тишина.

Потом Наталья услышала звук, от которого у неё всё оборвалось в животе.

Голицын сглатывал. Мёртвоглазый Голицын, который просидел весь кастинг с выражением покойника, — сглатывал слюну, глядя на жаровню.

Вершинин сидел с дёргающимся глазом. Его рука машинально потянулась к фляге, замерла на полпути, и он отдёрнул её с выражением человека, которому нужна не настойка, а мясо.

А Веверин…

Веверин стоял у жаровни и смотрел на неё. Лопатка в его руке замерла. Он про неё забыл. Усталость из его глаз исчезла, а вместо неё там было что-то такое, от чего Наталья почувствовала, как у неё подгибаются коленки. Он смотрел на неё так, как повар смотрит на продукт, который искал всю жизнь и наконец нашёл.

Он отложил лопатку.

— Это безумие, — сказал он.

Наталья замерла. Сердце стучало в ушах.

— Полное, абсолютное безумие, — повторил он. И улыбнулся. — Вы наняты.

Наталья завизжала. Бросилась к Веверину и обхватила его обеими руками, прежде чем успела подумать, что делает. Он оказался тёплым, твёрдым, пахнущим дымом и чистой тканью. Наталья прижалась к его кителю на секунду, прежде чем мозг догнал тело и она отпрыгнула, алая до корней волос.

— П-простите, — выдавила она. — Я… увлеклась.

Веверин стоял с выражением человека, которого только что обняло торнадо, и не совсем понимал, жив он или нет. Вершинин за столом давился беззвучным смехом. Голицын впервые за весь день улыбнулся.

Из-за ограждения донёсся вой Марфы:

— НАТУСИК! ТЫ ЛУЧШАЯ!

— Тише, Марфа! — Наталья обернулась, лицо её пылало. — Веди себя прилично!

— Ты только что визжала и обнимала незнакомого мужчину! — крикнула Марфа. — Какое прилично⁈

Зал хохотал. Веверин провёл ладонью по лицу, собрался и повернулся к Вершинину.

— Илья Петрович, записывайте. Наталья Сергеевна Воронцова. Голос Арены.

— Записал, — сказал Вершинин, и в его хитрых лисьих глазах прыгали чертенята. — Хотя я бы записал ещё «стихийное бедствие» и «угроза общественному порядку».

— Когда мне приходить? — спросила Наталья, всё ещё пунцовая, но уже справившаяся с голосом.

— Завтра. С утра. У нас шесть дней до турнира, и за это время я должен научить вас отличать бланширование от фламбирования.

— Я не знаю, что это, — честно сказала Наталья.

— Вот завтра и узнаете.

Он протянул ей руку — уже по-деловому, без улыбки, но с теплотой, которую Наталья почувствовала сквозь рукопожатие.

— Добро пожаловать в команду, Наталья Сергеевна.

— Наташа, — поправила она. — Если я буду орать про мясо перед сотнями людей, давайте хотя бы без отчества.

— Наташа, — согласился Веверин. — Тогда я — Александр. Или Сашка.

— Сашка, — повторила Наталья и почувствовала, как от этого короткого слова у неё потеплело в груди.

Она развернулась и пошла обратно к ограждению. Толпа расступалась перед ней, а какой-то мужик крикнул ей вслед:

— Красиво говоришь, девка! Я аж есть захотел!

— Спасибо! — крикнула Наталья через плечо. — Приходите на турнир — там будет ещё лучше!

Марфа встретила её за ограждением, прыгая на месте и хлопая в ладоши. Ольга стояла рядом с выражением, которое можно было перевести как «я поражена, но не покажу этого ни за какие деньги».

— Наташа, — сказала Ольга. — Ты только что визжала, скакала вокруг жаровни и обнимала чужого мужчину при всём зале.

— Да.

— И тебя за это наняли.

— Да.

Ольга помолчала.

— Мир сошёл с ума, — заключила она.

— Не мир, Оленька, — Наталья подхватила подруг под руки и повела к выходу. — Просто Вольный город.

Они вышли на улицу,