Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

class="p1">— Vous la liez avec du pain brûlé et des amandes, monsieur. Cela rend la sauce trouble et la texture grossière. Je n'utilise pas de pain. Je fais un fond brun. (Вы загущаете его жжёным хлебом и миндалём, мсье. Это делает соус мутным, а текстуру — грубой. Я не использую хлеб. Я делаю тёмный фон).

Лоран прищурился, его насмешка мгновенно испарилась.

— Fond brun? (Тёмный фон?)

— Exactement (Точно), — я смотрел прямо в его глаза. — Говяжьи кости, коренья, bouquet garni. Вывариваю минимум двенадцать часов на слабом огне, пока бульон не отдаст весь коллаген и не станет густым, как сироп. Никакого хлеба и муки. Только чистый, концентрированный вкус мяса, который связывает любые специи. Démarrage à froid, jamais à chaud. (Холодный старт, а не горячий.)

В комнате повисла звенящая тишина.

Лоран медленно выпрямился в кресле. Он смотрел на меня так, как, наверное, астроном смотрит на звезду, которой не должно существовать, но она горит прямо перед ним.

— Кто вы? — спросил он по-северному. — Кто вы на самом деле?

Я просто улыбнулся — тепло, чуть загадочно, так, чтобы он понял, что ответа не будет. Некоторые двери лучше оставлять закрытыми.

— Я повар, мсье Лоран, — сказал я. — Повар из Слободки, который приглашает вас убедиться лично.

Лоран молчал долго. Он смотрел на меня, и я видел, как в его глазах борются два чувства — многолетний снобизм и свежее, жгучее любопытство.

Любопытство победило.

— Я буду судить, — сказал он наконец, и голос его зазвучал жёстче и без тени прежней снисходительности. — Но если ваша еда окажется фальшивкой, мсье Александр, если вы заманили меня красивыми словами на чужом языке — я вас уничтожу. Мне есть что терять, и рисковать репутацией ради варёной репы я не намерен.

— Если моя еда окажется фальшивкой, — ответил я, — я сам подам вам нож.

Лоран впервые за весь разговор сухо усмехнулся.

— Идёт, — сказал он. — Шесть дней, верно?

— Шесть.

— Я буду готов.

Он протянул мне руку и я пожал её. Рукопожатие было крепким. За шёлковым халатом и капризами прячется человек, который привык отвечать за свои слова.

— А теперь, — Лоран откинулся в кресле и скрестил руки, — будьте добры, объясните мне, каким образом повар из северной Слободки говорит на языке Западной Короны лучше, чем половина нашего двора.

— Не буду, — сказал я с улыбкой.

— Не будете?

— Не буду. У каждого повара есть секретный ингредиент, мсье Лоран. Мой — вам знать необязательно.

Лоран смотрел на меня, и его тонкие губы дрогнули.

— Мне начинает нравиться этот турнир, — сказал он.

В этот момент вперёд протиснулся Гришка. Он протиснулся мимо Наташи, которая стояла с открытым ртом и, кажется, забыла, как его закрывать, и встал перед креслом Лорана, протягивая свою миску.

— Вот, — сказал Гришка деловито. — Мраморные яйца. Я их сам сделал. Попробуйте, пока не остыли.

Лоран опустил глаза на шестилетнего пацана в белоснежном кителе, который протягивал ему миску с видом человека, для которого отказ просто не существует как понятие.

— Это… что? — спросил он.

— Яйца, — повторил Гришка терпеливо. — Варёные всмятку, маринованные в грибах и чабреце. Вы такого не ели, я точно знаю, потому что так делаю только я.

Лоран посмотрел на меня. Я пожал плечами — мол, я тут ни при чём, у мальчишки своя голова.

Заморский аристократ брезгливо взял яйцо двумя пальцами. Очистил. Разрезал пополам маленьким ножиком. Посмотрел на тёмную паутину по белку и янтарный текучий желток. Понюхал. Положил половинку в рот.

И замер.

Я наблюдал за его лицом и видел каждую стадию. Недоверие. Удивление. Пауза. И наконец — то самое выражение, ради которого Гришка таскал свои яйца по всему городу. Глаза Лорана чуть расширились, его жевание замедлилось, и на лице проступило нечто похожее на уважение.

Он доел половинку и посмотрел на Гришу.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Шесть, — ответил Гришка.

Лоран перевёл взгляд на меня.

— Шесть лет, — повторил он по-своему, тихо, себе под нос. — Six ans. Et il cuisine comme ça. (Шесть лет. И он так готовит.)

Он съел вторую половинку, аккуратно вытер пальцы шёлковым платком и посмотрел на меня с выражением, в котором от прежнего снобизма осталось процентов десять, а остальные девяносто заняло то самое любопытство, ради которого он, видимо, и приехал на край света.

— Шесть дней, мсье Александр, — сказал он. — Не разочаруйте меня.

— Не разочарую, мсье Лоран.

Мы вышли из «Серебряного Тетерева» на залитую весенним солнцем улицу, и я успел сделать ровно три шага, прежде чем Наташа схватила меня за рукав и развернула к себе.

— Александр!!! — она почти кричала, и глаза у неё были размером с чайные блюдца. — Ты говоришь на языке Западной Короны⁈ Откуда⁈ Как⁈ Ты там жил⁈ Ты там учился⁈ Почему ты молчал⁈

Я посмотрел на неё, потом на Матвея, который стоял рядом и смотрел на меня с выражением человека, который думал, что знает своего друга, а оказалось — не совсем. Потом на Варю, которая молчала и ждала ответа.

Гриша единственный, кого ситуация не удивила.

— Александр всегда всё знает, — объяснил он Наташе. — Ты просто привыкнешь.

Я улыбнулся и пошёл дальше по улице, не ответив ни на один вопрос. За спиной Наташа тормошила Матвея — «ты знал⁈» — а тот отвечал своим тихим спокойным голосом — «нет, не знал» — и от этого Наташа заводилась ещё сильнее.

Варя шла рядом со мной молча. Она вообще никогда не спрашивала о том, откуда я знаю то, что знаю. Просто принимала. Может быть, когда-нибудь я ей расскажу. Но не сегодня.

Мы шли по весенней улице Вольного города, и солнце светило нам в спины, и где-то за посадом плотники стучали топорами, достраивая арену, на которой через шесть дней решится всё.

— Александр! — крикнула Наташа сзади. — Ты мне потом объяснишь про язык⁈

— Нет! — крикнул я через плечо.

— Ну Александр!!!

Гришка шёл рядом с ней и бубнил:

— Я же говорил, тётя Наташа. Привыкнешь.

Глава 17

Я вышел из подтрибунного помещения и остановился.

Неделю назад, когда мы с Ефимом стояли на пустом помосте и я считал ряды скамеек, арена казалась мне большой. Впечатляющей. Масштабной.

Сейчас я понял, что понятия не имел, о чём говорю.

Три яруса трибун, забитые людьми до последнего места, шумели так, что дрожали доски под ногами. Сотни лиц — сверху, снизу, со всех сторон — сливались в одно огромное живое существо, которое дышало, кричало, смеялось и топало ногами. Флаги на шестах хлопали на ветру. Солнце