Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

class="p1">Шестилетний мальчишка в поварском колпачке стоял напротив двухметрового заморского маэстро в кружевах. Кто-то на трибунах выронил кружку. Звон покатился по тишине и затих.

Жан-Батист смотрел на Гришку сверху вниз, и его холёное лицо медленно наливалось краской. Он явно не знал, как реагировать — оскорбиться или рассмеяться. Оба варианта были проигрышными, потому что Гришка смотрел на него снизу вверх с абсолютным спокойствием человека, которому нечего доказывать.

Волконский за спиной Жан-Батиста расхохотался в голос. Лоренцо смотрел на Гришку горящими глазами, а Анна на своём краю помоста не смеялась. Она видела Гришку на закрытом ужине и знала, что он умеет, но тоже не ожидала, что я выставлю его на арену.

Наташа подняла рупор последний раз.

— И капитаны команд! От столицы — личный кулинарный мастер Великого Князя, та, чьи ножи острее, чем её язык, а язык у неё, поверьте, ой какой острый — Анна Мстиславовна!

Анна вышла на центр помоста с прямой спиной и скруткой ножей на поясе. Она обвела арену холодным взглядом, от которого воздух, казалось, загустел.

— От Слободки — хозяин трактира «Веверин», ктитор Северной епархии, человек, который готовит как Бог, если бы он спустился к людям! Человек с большим сердцем, который заставил полдержавы приехать в Слободку! Рыжий Дьявол — Александр Веверин!

Я вышел на помост.

Шторм — другого слова у меня не нашлось. Трибуны обрушились рёвом, топотом, свистом, криками. Мальчишки-курьеры колотили по перилам по кружкам и орали моё имя. Где-то внизу Елизаров вскочил и хлопал так, что, наверное, отбил себе ладони. Святозар гудел что-то басом.

Я встал напротив Анны и кивнул в лёгком приветствии.

Она не кивнула в ответ, что вызвало у меня такую улыбку, от которой её лицо скривилось.

Рёв стих не сразу. Наташа дала трибунам прокричаться и подняла рупор.

— А теперь — правила! Пять этапов, пять поединков! Дары Леса — мясо! Дары Воды — рыба! Дары Поля — тесто и мука! Начало Жизни — яйцо! Корень Земли — овощи! На каждом этапе — один повар от каждой команды. Кто готовит лучше — тот берёт этап. Кто возьмёт больше этапов — победит!

Она обвела трибуны рупором, как полководец обводит мечом поле боя.

— Но есть хитрость! — звонко объявила Наташа. — Порядок поединков неизвестен! Его определит слепой жребий прямо здесь и сейчас! Ни один мастер не знает, когда придёт его черёд — выйдет ли он к печи первым или будет ждать своего часа до самого финала! Готовы должны быть все!

Люди переглядывались, шептались — интрига закручивалась на глазах.

— И порядок этапов тоже решает жребий!

Наташа повернулась к судейскому столу. Феофан поднялся. В руке у него был простой холщовый мешочек с пятью деревянными табличками. Он показал его залу, перевернул, потряс — таблички застучали внутри.

— Патриарх Феофан тянет жребий! — объявила Наташа. — Какой этап откроет турнир — решает Божья воля!

Феофан запустил руку в мешочек, пошарил и вытащил табличку. Посмотрел на неё, и на его лице мелькнула лёгкая усмешка. Он повернул табличку к залу.

Наташа прищурилась, прочитала и голос её зазвенел:

— Начало Жизни! Яйцо!

Трибуны зашумели.

Гришка первым. Именно так, как и должно быть.

На другом конце помоста Анна повернулась к своей команде. Она коротко кивнула, и вперёд шагнул Жан-Батист. Француз поправил кружевные манжеты, одёрнул бархатный жилет и пошёл к центральному столу с видом человека, который собирается раздавить муравья и слегка брезгует пачкать сапоги.

— От столицы на этап «Начало Жизни» выходит маэстро Жан-Батист! — объявила Наташа.

Трибуны зааплодировали. Жан-Батист встал у своего рабочего стола, разложил инструменты и скрестил руки, ожидая противника.

Наташа повернулась ко мне.

Все повернулись ко мне.

Я посмотрел на Гришку. Он стоял рядом, задрав голову, и в его серьёзных глазах не было ни капли страха. Он деловито ожидал, когда приступать к работе.

— Готов? — спросил я тихо.

— Давно готов, — ответил он.

Я положил ладонь ему на маленькое, худое плечо шестилетнего пацана в белоснежном кителе и поварском колпачке. Сжал на секунду. Отпустил.

— Иди, Гришка. Покажи им.

Он кивнул, поправил колпачок и пошёл.

Трибуны замолчали. Сотни людей смотрели, как шестилетний мальчишка идёт через огромный деревянный помост к рабочему столу, за которым его ждёт лучший мастер Западной Короны. Маленькая фигурка в белом кителе шагала ровно, не торопясь, и стук его башмаков по доскам был единственным звуком на всей арене.

— От Слободки на этап «Начало Жизни» выходит… — Наташа сглотнула, и я услышал, как дрогнул её голос, — … шестилетний Григорий!

Гришка к столу сразу не пошел. Он сходил за своей фирменной табуреточкой, принес ее к столу. Вскарабкался сверху, выпрямился и огляделся.

Француз стоял напротив, и его лицо было белым. Он явно был оскорблён до глубины души. Против него, маэстро королевских приёмов, виртуоза, чьи соусы подавали королям, — выставили ребёнка. Его тонкие ноздри раздувались, а холёные пальцы сжимали край стола.

Гришка посмотрел на него снизу вверх и сказал:

— Не нервничайте. Будет интересно.

В ложе Всеволода кто-то закашлялся. На трибунах стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают угли в жаровнях.

Наташа подняла рупор.

— Мастера готовы! Судьи готовы! Арена готова!

Она набрала воздух.

— Первый этап Великого Кулинарного Турнира — НАЧАЛО ЖИЗНИ!

Гонг ударил.

Звук раскатился над ареной, над трибунами.

Турнир начался.

Глава 18

Звон гонга ещё дрожал в воздухе, а Жан-Батист уже не слышал его.

Он смотрел на табуретку, на которой стоял мальчишка, чтобы дотянуться до рабочего стола. Она была кривоватая, грубо сколоченная, покрытая разными оттенками краски, словно её докрашивали из остатков. Мальчишка уверенно стоял на ней — видно было, что он проводит на этой штуке полжизни.

Жан-Батист не мог оторвать от неё глаз.

Трибуны ревели. Наташин рупор гремел что-то восторженное. Судьи сидели за своим столом. Сотни зрителей ждали начала. А он стоял перед рабочим столом и смотрел на кривую деревянную табуретку, и что-то внутри него сжималось так, что стало трудно дышать.

Мальчишка поправил свой колпачок и спокойно посмотрел на Жан-Батиста снизу вверх, без тени почтения и страха. Курносый нос, вихры из-под колпачка. Шестилетний засранец улыбнулся ему — и эта простая детская улыбка ударила больнее, чем любое оскорбление.

Потому что мальчишка был по-настоящему, неподдельно счастлив стоять здесь, на этой арене, на этой табуретке, с яйцами и мисками перед собой. Для него это был не бой, и уж тем более не вопрос жизни и смерти. Просто весёлая, увлекательная игра, в которую он играл каждый день и от которой получал