Год Урожая 7 - Константин Градов

— К вопросу о неясной природе накоплений, Павел Васильевич. Я тут посчитала на досуге: за восемьдесят седьмой год наша «неясная природа» уплатила государству налогов и платежей шестьсот двенадцать тысяч рублей. Это, для сравнения, годовой бюджет района по здравоохранению. Хотите — вышлю автору? Пусть приобщит. Буржуазия, которая содержит районную больницу, — это, по-моему, новое слово в политической экономии.

Я говорил с Ниной уверенно и думал при этом совсем не уверенное. Статья была сильная — не семихинская заказуха, а искренняя, со страстью, и в этом её настоящая опасность: автор не врал, автор боялся. И боялся, если честно, не зря: я-то знал, что вырастет из кооперативного движения к девяносто третьему году, какие ларьки, какие проценты, какие бритые затылки. Он предчувствовал верно — он только адресом ошибся: новая буржуазия вырастала не из тех, кто сеял, а из тех, кто будет делить. Но об этом я не мог сказать ни ему, ни Нине, никому.

Зато статью заметили в области — и заметили правильно. Позвонил Дымов, голосом довольным, как у человека, выигравшего пари: «Читали? Поздравляю: про вас теперь пишут в столицах. Обратите внимание, как удачно легло: статья против кооперации выходит через три недели после того, как бюро взяло ваш опыт под защиту. Знаете, как это читается в аппарате? Москва спорит, а область уже решила. Стрельников, говорят, журнал на стол положил рядом с постановлением и сказал: подошьём». Звонил и Артур из Курска — этот тревожился: не ударит ли по магазинам, народ ведь читает. По магазинам не ударило: за неделю после статьи выручка не дрогнула ни на рубль, и Бэла подвела под это своё основание: «Покупатель голосует не за идеологию, Павел Васильевич. Покупатель голосует за сметану. Сметана у нас вне политики».

Деревня же статьи не заметила вовсе. Деревня жила севом, и единственным печатным словом, которое обсуждали в эти две недели у магазина, была заметка в районке о том, что рассветовский кооперативный магазин в Курске занял первое место по области в торговле молочными товарами. Большая история шумела где-то над головами, как апрельский ветер в проводах, — а внизу, на земле, сеяли.

* * *

Подарок выбирали трудно. Деньги Кузьмич не принял бы, вещь — какую вещь дарить человеку, который за шестьдесят лет не завёл привычки к вещам? Часы у него были отцовские, кепка — вечная, мотоцикл он презирал, телевизор смотрела Тамара. Выручила, как водится, сама Тамара: шепнула Валентине, что Иван всю зиму, как заходит разговор про юбилей, бурчит одно — «лишь бы не как у людей». И мы сделали не как у людей.

Юбилей Кузьмича праздновали двадцать четвёртого апреля, в воскресенье, и к этому дню деревня готовилась основательнее, чем к иным государственным датам. Шестьдесят лет Ивану Михайловичу Кузьмичёву — дата сама по себе, а тут ещё сошлось: тридцать восемь лет из шестидесяти он отработал в «Рассвете», начав в сорок девятом прицепщиком, и его рабочий стаж был, в сущности, биографией самого колхоза.

Клуб набился полный. Президиума Кузьмич не разрешил («не покойник — сидеть напротив всех»), сидел в первом ряду между Тамарой и Андреем, в пиджаке с медалями, который надевал третий раз на моей памяти, и кепку держал на коленях, как держат на торжествах головной убор все люди его поколения — снятой, но не отданной.

Говорили по очереди, и в этих речах сама собой сложилась история колхоза — не та, что в отчётах, а настоящая, по людям. Семёныч вспомнил, как в шестьдесят третьем они с Кузьмичом вдвоём вытаскивали утопленный в логу гусеничный и как Кузьмич трое суток потом сушил и перебирал двигатель, потому что «казённый — это чей? это наш». Зоя Маркова — как в семьдесят деватом, в первую мою зиму, Кузьмич ходил по дворам и говорил про нового председателя: «Этот — будет». Лёха Фролов сказал короче всех: «Иван Михалыч меня в люди вывел. Я пил, а он мне сказал: руки у тебя золотые, а судьба будет оловянная. Я почему-то послушался». Зал знал все эти истории наизусть — и слушал, как слушают любимую пластинку: не ради новизны, ради порядка.

Я — коротко, по заготовленному, и одно только позволил себе сверх протокола: рассказал, как в первый свой председательский месяц, девять лет тому, новый и никому не известный, я приказал менять сальники до борозды, а не после, и как Кузьмич — единственный на весь колхоз — сказал тогда не «зачем», а «давно пора». «С этого „давно пора“, — сказал я, — началось всё, что у нас есть. Потому что машину можно купить, семена можно достать, а человека, который скажет „давно пора“ вместо „так не делали“, — его не купишь и не достанешь. Он либо есть, либо нет. Нам — был».

Андрей говорить со сцены отказался наотрез, а вместо слов сделал то, о чём, оказалось, знала вся мастерская и не знал один я: вывел отца на крыльцо клуба, а там стоял ДТ-75 — старый, списанный, тот самый, на котором Кузьмич отработал последние свои пятнадцать механизаторских лет, — отремонтированный звеньями втихую, за зиму, до заводского блеска, с новой табличкой на капоте: «Машина И. М. Кузьмичёва. Работала с 1965 года. Honoris causa». Латынь предложил, конечно, Мишка, и Мишка же перевёл деревне: «За заслуги. Чтоб стояла и все видели». Трактор закатили на постамент из шпал у мастерской — первый в истории Рассветова памятник, и деревня, подумав, признала: правильный.

Деревня высыпала на крыльцо вся, и стояла тишина — особенная, деревенская, в которой слышно, как у кого-то на руках сопит ребёнок. Тамара заплакала сразу и не скрываясь. Андрей стоял рядом с машиной по стойке «смирно», как сдаются работы. Кузьмич обошёл машину кругом — медленно, по-хозяйски, как обходил её, наверное, тысячу раз живую, — потрогал гусеницу, заглянул зачем-то под капот; все ждали, что скажет, и я тоже ждал, потому что от этих слов зависело, состоялся подарок или нет. И он сказал:

— Масло поменяли, а фильтр небось старый оставили. — Помолчал и добавил другим голосом: — Спасибо, мужики. Постою тут с ней иногда. Поговорим.

А вечером, уже дома у Кузьмичей, за семейным столом, куда мы с Валентиной были званы как свои, было тихо и хорошо — по-стариковски, без тостов в полный рост. Тамара хвасталась внуком — андреевскому Ваньке шёл третий год, и