Год Урожая 7 - Константин Градов

он ходил по горнице с дедовой кепкой до бровей, в полном восторге от себя; Андрей с Валентиной обсуждали посадки; я больше молчал. Кузьмич тоже молчал, поглядывал на всех по очереди своим хозяйским прищуром — пересчитывал, понял я. Как зерно в ладони пересчитывают. А потом вдруг сказал мне через стол, без подводки, словно продолжая давний разговор:

— Шестьдесят — это, Палваслич, знаешь, что за цифра? Это когда уже видно, что успел, а что нет. Я вот что успел: сына вырастил — раз. Землю не бросил, когда все бросали, — два. И тебя дождался — три. Не красней, не из лести говорю, из арифметики: до тебя я тут тридцать лет смотрел, как хорошую землю пашут дурными головами. Думал — помру, не увижу, как по уму. Увидел. Так что ты мне четвёртое дело не сорви. — Он поднял рюмку. — Доживи тут до моих шестидесяти. Посмотрю, что ты к ним успеешь.

* * *

Последнюю клетку досеяли двадцать восьмого апреля, к вечеру, и Мишкино радио — громкоговоритель на столбе у весовой, над которым деревня посмеивалась две недели, — отыграло своё первое настоящее объявление: «Внимание. Говорит весовая. Сев яровых завершён. Всем звеньям — спасибо. Сводку привезу в клуб, кто хочет — приходите, остальным завтра на доске». Голос был мишкин, и слышно его было, как уверяли с дальнего порядка, до самой фермы. Кузьмич, стоявший в этот момент со мной у мастерской, послушал, поморщился и вынес заключение: «Громко. Ну да ладно. Главное — слова правильные: спасибо вперёд сводки. Этому его не радио научило».

Телеграмма пришла двадцать девятого: «УЧАСТИЕ СОВЕЩАНИИ 24 МАЯ ПОДТВЕРЖДЕНО ТЧК ДОКЛАД СЕКЦИИ СЕЛЬХОЗКООПЕРАЦИИ 10 МИНУТ ТЧК ПРОГРАММА ВЫСЛАНА ПОЧТОЙ ТЧК БОГДАНОВ». Толик принёс её с почты вместе с письмом от Кати — конверты легли на стол рядом, Москва и Воронеж, и я, не чинясь, первым вскрыл воронежский.

Катя писала на четырёх страницах: про сессию, которая «на носу, но вы не волнуйтесь», про научный кружок по диалектологии, куда её взяли единственную с первого курса, про девочек в общежитии, про то, что приедет пятнадцатого июня, «и чтобы мама не вздумала белить без меня — я белить люблю, а люблю я это два раза в год, и оба раза дома». В конце, после подписи, шла приписка — отдельным почерком, торопливым: «Папа. У нас на курсе все спорят про кооперативы — преподаватель политэкономии против, аспирант один за, до крика дошло. Я молчала-молчала, а потом сказала, что мой отец девять лет делает то, про что они спорят, и у него получается. Аспирант теперь просит тебя на встречу со студентами, когда приедешь в Воронеж. Я обещала спросить. Спрашиваю: приедешь? Только честно. Твоя К.»

Программу совещания, дошедшую почтой через три дня, я изучил с карандашом. Четыре секции, пленарное, список докладчиков на шести листах — академики, министерские, директора, двое председателей колхозов на всю страну: я и казах из-под Чимкента. Моя фамилия стояла в программе чёрным по белому — «Дорохов П. В., председатель колхоза „Рассвет“ Курской области», — и я поймал себя на странном: за девять лет я привык видеть свою фамилию в ведомостях, в сводках, в протоколах, даже в газетах привык, а вот в московской типографской программе она выглядела как чужая. Словно тот, настоящий Дорохов, чьё тело мне досталось ноябрьской ночью семьдесят восьмого, наконец дотянулся туда, куда не успел при жизни, — и я был ему за это должен ровно десять минут честного доклада.

Я сидел над катиной припиской дольше, чем над телеграммой из Москвы. Большая история, выходит, добралась и до филфака — спорят на первом курсе про кооперацию, и моя дочь встаёт в этом споре и говорит: мой отец делает. В семьдесят девятом я просил у этой земли только одного — спрятаться. Тише воды. Теперь обо мне спорят аудитории в двух городах, и прятаться стало некуда, и заслонить от этого Катю я уже не могу — могу только одно: чтобы ей и дальше не стыдно было вставать.

Мишка, заехавший за чем-то домой и заставший меня над письмом, в катину дипломатию внёс свою инженерную ясность:

— Бать, ты езжай, конечно, но имей в виду: студенты — народ безжалостный. Это тебе не бюро. На бюро вопросы задают, чтобы услышать ответ, который знают. А эти спросят то, чего ты сам себе не задавал. Меня на защите один второкурсник так спросил про теплопотери, что я неделю пересчитывал. Кстати, оказался прав он, а не я.

Вечером Валентина перечитала катино письмо дважды, отдельно — приписку.

— Поедешь к студентам?

— Поеду. Осенью, после уборки.

— А боишься чего? Я ж вижу — сидишь над письмом час.

— Мишка говорит: спросят то, чего я сам себе не задавал.

— Ну и хорошо. — Валентина пожала плечами с той спокойной непобедимостью, против которой бессильна любая логика. — Значит, привезёшь домой новые вопросы. У тебя из Москвы вечно одни поручения, хоть из Воронежа вопросы будут.

— Правильно. — Она сложила письмо по старым сгибам, аккуратно, как складывают документы. — Знаешь, Паш, я в марте у Антонины спрашивала: чего наша Катька там, в письмах девчонкам, про тебя пишет? Думала — стесняется, отец-начальник, в газетах ругают. А Антонина говорит: пишет — «мой папа сеет». Просто, мол: сеет. Я сначала не поняла, а потом думаю — а ведь лучше-то и не скажешь. Все спорят, а он сеет.

В блокнот перед сном легло: «Десятая посевная — без меня: значит, удалась. Кузьмичу 60: 'доживи тут до моих — посмотрю, что успеешь». Статья: автор боится искренне; ошибся адресом, не предчувствием. Катя: «мой папа сеет»«. Подумал и добавил последнюю строку, для себя: 'До Москвы три недели. Сказать с трибуны, в сущности, надо то же самое, что Катя сказала курсу. Всё остальное — цифры».

Глава 18

«Трибуна»

Москва за год переменилась сильнее, чем за все предыдущие, что я её знал. Это чувствовалось с вокзала — не по витринам, витрины как раз остались прежние, — по голосам: говорили громко. В очереди за газетами, в метро, в гостиничном буфете — везде шёл один и тот же нескончаемый спор обо всём сразу, про историю, про цены, про начальство, и люди произносили вслух вещи, за которые два года назад оглядывались бы на дверь. Я слушал этот гул с двойным чувством человека, который знает, чем кончается фильм: гул был живой, талантливый, долгожданный — и я помнил, что выговориться страна успеет, а договориться — нет.