Год Урожая 7 - Константин Градов

и будет помещик». Слова «приватизирует» в обиходе ещё не было — он сказал «приберёт к рукам», — но я, лёжа на верхней полке, услышал именно его, будущее, и засыпать стало труднее. Объявляться я не стал. Пусть спорят про меня заочно — очно я им обоим испортил бы стройность позиций.

Дома, в Рассветове, меня ждали так, словно я ездил не на четыре дня, а на зимовку: Валентина с пирогом, Толик с накопившимися бумагами, Кузьмич — с вопросом, который он задал, едва я вышел из машины, поверх рукопожатия:

— Ну? Не съели тебя там? — Кузьмич оглядел меня придирчиво, как машину после дальнего рейса. — Гляжу, целый. А то Тамарка слух принесла: тебя по радио поминали. У нас сроду никого по радио не поминали, окромя как в сводке погоды. Сказал им про сальники?

— Сказал, Михалыч. Последней фразой.

— Правильно. — Кузьмич тронул кепку с видом человека, лично выстраивавшего композицию доклада. — Запомнят, значит. Учёное забывается, смешное — нет. Я сорок лет назад у лектора одного услышал: «трактор любит ласку, чистку и смазку» — лектора забыл, ласку помню.

Валентина выслушала московский отчёт весь, до Корытина включительно, — от неё я не прятал ничего, кроме одного, самого первого, — и резюме её было в обычном валентининском жанре, без запятых:

— Значит, в июне позвонят, ты откажешься, и тебя оставят в покое навсегда. — Она помолчала. — Навсегда, Паш. Это какое хорошее слово, когда про плохое. Девять лет над нами это «заберут в Москву» висело, как груша над дорожкой: не падает, а ходишь — пригибаешься. Пусть звонят. Отказывайся красиво. А Виктору Петровичу собери с собой гостинцев, как поедешь прощаться. Мёду нашего, яблок сушёных. Там-то, у тёплого моря, всё есть, а нашего — нет.

Кате я написал в тот же вечер длинное письмо — про Москву, про Сапара с верблюдами, про очередь после доклада — и закончил так: «Аспиранту своему передай: приеду в октябре, пусть готовит вопросы пострашнее. После московской очереди мне сам чёрт не страшен, а студенты, говорит Мишка, страшнее чёрта. Проверим. Папа. p.s. Сею».

Вечером я разобрал московский улов: одиннадцать адресов председателей, два журналистских телефона, приглашение из ВАСХНИЛ, конспект левинской лекции о дряни и свободе — и катин блокнот пополнился самой длинной за год записью. Кончалась она так: «Корытин: в июне позвонят. Ответ готов девять лет как; теперь к нему нужно обоснование на бланке. Виктор Петрович уезжает — свобода уехать в комплекте со свободой сметаны. Левин: дрянь — накладной расход свободы; вопрос — вырастет ли что-то кроме. У нас — выросло. Закон — на днях. Печь — топится».

Через три дня, двадцать шестого мая, радио в правлении сказало голосом диктора, что Верховный Совет СССР принял Закон о кооперации.

Дата, которую я девять лет носил в себе, как зашитую в подкладку, перестала быть моей тайной и стала строчкой в газетах. Странное это ощущение — когда послезнание сбывается в последний раз по-крупному: я стоял у приёмника и чувствовал, как пустеет карман. Дальше, за двадцать шестым мая восемьдесят восьмого, мои зашитые даты шли всё чернее — вывод войск, Съезд, девяносто первый, — и пользоваться ими для дела было уже почти нечем: дело было сделано. Оставалось жить. Как все.

К вечеру того же дня закон обсуждала вся деревня — по-своему, по-деловому. У магазина тётя Поля допрашивала Зою Маркову, «чего таперь будет с паями — отымут или прибавят»; Зоя, читавшая газеты внимательнее иного юриста, отвечала, что не отымут и не прибавят, а «узаконят, и отстаньте, тёть Поль, от меня с вашей паникой — десять лет работало и ещё сто проработает». Лёха Фролов интересовался у меня лично, можно ли теперь по закону открыть при мастерской «кооператив по ремонту чужой техники, а то ездиют и ездиют, а мы бесплатно». Я ответил, что можно и нужно, и Лёха ушёл окрылённый, бормоча расценки. Кузьмич высказался последним, у мастерской, глядя на свой трактор на постаменте:

— Закон, говоришь. — Он потрогал кепку. — Это хорошо, что закон. Худо-бедно десять лет без закона жили, как девка невенчанная: всё по любви, а бумаги нет. Теперь, выходит, повенчали. Жить-то так же будем — а помирать спокойнее.

А ещё днём, сразу после сводки, до всех этих разговоров, я сидел в пустом кабинете один. Девять лет я ждал этой даты, как ждут парома на знакомом берегу: я знал, что он придёт, знал расписание, выстроил у причала всё своё хозяйство — и вот паром пришёл, обыкновенный, по расписанию, и оказалось, что главное не в нём. Главное — что на причале, в темноте за спиной, стояла целая деревня, которая запаслась билетами заранее. Не потому, что знала расписание. Потому что верила человеку, который сказал: будет паром.

Я снял трубку и набрал бухгалтерию:

— Зинаида Фёдоровна, зайдите, пожалуйста, с уставом и регистрационными. Да, услышали уже?.. Вот. Начинаем переоформляться. По закону — как и жили.

Глава 19

«Незаменим на месте»

Звонок, о котором предупреждал Корытин, раздался шестого июня, в понедельник, в десять утра — аппарат любит понедельники и круглые часы. Звонил не секретарь и не помощник — звонил сам председатель будущей госкомиссии, человек, чью фамилию я знал по газетным подвалам о реформе, и разговор он построил так, как строят разговор люди, не привыкшие слышать «нет»: без вопросов.

— Павел Васильевич, решение в целом состоялось. Комиссия создаётся в июле, вы предлагаетесь на заместителя председателя — аграрная практика, кооперативный сектор. Ранг приравнен к заместителю министра, квартира в течение года, работа — та самая, о которой вы говорили с трибуны: чтобы проверяли, где люди, а не где деньги. Только теперь вы будете определять, как проверять. В среду за вами пришлют машину до Курска, четверг — Москва, оформление представления. Вопросы?

Девять лет я готовился к этому разговору — и всё равно секунду молчал. Мне предлагали не должность — мне предлагали рычаг длиной во всю страну, и человек на том конце провода знал цену этому рычагу.

— Вопрос один, — сказал я. — В четверг в Москве меня примут с документом на двенадцати страницах. Прошу прочесть его до оформления представления, а не после.

— Что за документ?

— Обоснование, почему ваш заместитель принесёт реформе больше пользы в должности председателя колхоза. С цифрами.

В трубке помолчали. Потом сказали с интересом:

— Привозите. Но учтите, Дорохов: я таких документов видел много. Все они называются «боюсь Москвы», как их ни озаглавь.

— Мой называется иначе, — сказал я. — До четверга.

Трубка