Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

— Вадим, вспомни, что ты — мужчина! — заорала матушка. — Вспомни, что ты — аристократ! Ты не должен вести себя столь неподобающим образом!

Серебряков не реагировал. Я вполголоса выругался.

— Диль!

— Да, хозяин?

— Веди меня к лестнице на чердак. А вы, двое — говорите всё, что угодно, лишь бы он меня дождался!

Я побежал к дому. Внутри было светло, тепло и куча перепуганных слуг прилипли к окнам, не зная, что делать. Что-то в своём жизненном предназначении понимал только Анисий, этот вернейший и надёжнейший человек, прошедший с Серебряковым огонь и воду. Он стоял у запертой изнутри чердачной двери и лупил её топором.

— В сторону! — приказал я. — Диль!

В воздухе мелькнула изящная девичья ножка (Диль была в платье, со свадьбы так и не переоделась), и дверь с треском ушла в проём. Мы рванулись внутрь. К счастью, лаз на крышу не запирался снаружи, и через минуту мы очутились под проливным дождём.

Только тут я вспомнил, что по документам являюсь стихийником и сотворил несложное заклинание — «Зонтик». Капли стали облетать меня и Диль.

К Серебрякову мы приближались со спины, однако на середине пути я изменил стратегию и пошёл с фланга, чтобы он меня видел. А то от неожиданности пальнёт чего доброго и не будет у меня лучшего друга.

— Вадим Игоревич, — сказал я, установив в дополнение к Зонтику, ещё и приватный канал для общения, — давайте поговорим!

— О чём? — поступил ответ. Тусклый, безжизненный, но всё же ответ. — Я жду подходящего раската грома, который наполнит моё сердце восторгом бури и яростной решимостью. Вы слышите?

— Что?

— Каждый раскат всё ближе. Скоро очередной грянет прямо над домом, и тогда всё закончится.

— Вы его не услышите.

— Почему?

— Я заглушил звуки.

— Чёрт вас побери, Соровский! Не мешайте мне прощаться с жизнью!

— Вы меня, конечно, извините, но только я именно что и буду мешать вам прощаться с жизнью.

— Нет, Александр Николаевич, не извиню! Вы уже положительно не в своё дело влезли. Если я принял решение — значит, так тому и быть. Люди вроде меня живут страстями и умирают так же!

— Вадим Игоревич, вы просто расстроены из-за того, что сорвалась свадьба. Ну подумайте же вы, что будут говорить в городе! Серебряков покончил с собой из-за несчастной любви! Позор! Посмешище! И мне будет хотеться их всех вызывать на дуэль, а я этого не могу, у меня фамильяр. И тогда мы с Диль будем просто подстерегать их ночью на улице и бить им морды. Однажды меня арестуют и посадят, я опозорюсь на всю страну, Его Величество от меня отвернётся, моя жизнь закончится!

— Будьте вы прокляты, Соровский! Почему вы всё, чего коснётесь, превращаете в балаган⁈

— Я больше ничего не умею, Вадим Игоревич!

— Что вы знаете о несчастной любви⁈ По-вашему, я, как подросток, не могу совладать с назойливым желанием обладать объектом влюблённости⁈ Нет! Мы с этой женщиной были близки. Я рассказывал ей такое, что не поверил бы больше ни одной живой душе. Я смотрел ей в глаза и видел отражение себя. Мы были созданы друг для друга и не видели иной жизни! И вдруг перед всем светом, в миг, когда нужно было просто сказать «да», она смеётся мне в лицо, говорит, что всегда меня презирала, и скорее станет распоследней шлюхой, чем выйдет замуж за такое ничтожество, как я!

— Вот зачем вы это дословно запомнили?..

— Потому что эти слова резанули мне сердце! Во что мне теперь верить? Мир — хаос, в котором ни на что нельзя опереться!

— Да проснитесь же вы, в конце-то концов! Мир всегда был хаосом, в котором нельзя опереться ни на что, кроме самого себя!

— Так бы вы заговорили, если бы ваша супруга вдруг плюнула вам в лицо и ушла ко мне⁈

— Как бы ещё оставалось мне говорить!

Н-да. Серебряков был прав. Свадьба — обе свадьбы — действительно не задалась. Сначала Прасковья разразилась короткой, но прочувствованной речью, оскорбляющей Вадима Игоревича. Потом, выдержав паузу, в которую вместилось массовое офигение, она повернулась ко мне, сказала, что настоящий герой и мужчина — это я, благодаря мне она избавилась от векового проклятия, и именно ко мне в каюту её и принесла судьба, а я малодушно передал её жалкому и ничтожному Серебрякову. Но теперь она всё поняла, от судьбы не уйдёшь, и вопреки здравому смыслу, а также общественному мнению уходит ко мне, соглашаясь делить меня с моей законной супругой, ну или, на худой конец, довольствоваться остатками.

Когда Прасковья подошла ко мне, заговорила Кунгурцева. В своей обычной задумчивой манере она сообщила, что, вообще-то, в её жизни не было мужчины лучше, чем Александр Николаевич Соровский, и она не видит смысла менять шило на мыло. Разумеется, она понимает, что жить со мною в качестве третьей жены — это нонсенс, перебор, но и довольствоваться меньшим она не будет, а потому выбирает ничего. Вещи Дмитриева пришлёт ему по почте.

Скандал вышел страшный. Прасковью пришлось действительно забрать домой. Цинично вернуться в домик, арендованный для неё Серебряковым, сделалось невозможным, а я, в свою очередь, не мог оставить девушку на улице, тем более, что погода начала портиться, да и серебряковская родня могла её запросто линчевать.

Дома мы с нею тщательно поговорили, но закономерно не добились ничего большего. Судьба, любовь — и как хотите. Хотите — гоните. Будет, значит, у крыльца лежать, как собака.

Сторговались на том, что пока Прасковья будет считаться гостьей, а там посмотрим. И не успел я препроводить её в гостевую комнату, как примчался Дмитриев. Он даже не стал бить мне морду, сразу огорошил новостью: Серебряков стоит на крыше дома и замышляет недоброе по отношению к себе. Пришлось тут же сломя голову нестись спасать друга, и вот мы здесь, на крыше, под проливным дождём.

— Не подходите ближе, Александр Николаевич.

— Да я всего лишь пытаюсь «Зонтик» на вас распространить! У меня магических умений не хватает его расширять.

— Что толку с вашего зонтика? Мы уже вымокли.

— С ним комфортнее.

— Комфорт! Скоро меня постигнет вечный комфорт. Чего ради вы меня хотите спасти, Александр Николаевич? Друзьями нам всё равно не быть. Я утратил и друга и жену в одночасье.

— А если я скажу вам, что ничего вы не утратили?

— Бред, Александр Николаевич, и вы сами видите, что сие есмь бред!

Я закрыл глаза, сосчитал до пяти.

— Не бред. Прасковью Ивановну