Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

с такими трудностями! Напоминаете мне моего отца. Пожилой человек, куча болячек, но стоит ему предложить обследоваться, и единственный ответ: «Да что они мне там скажут!» — и рукой машет.

— А он у вас разве сам не целитель?

— Отец? Нет. Стихийник. Целительницей была мама, царствие ей небесное.

— Соболезную.

— Не стоит, это было давно. Так касаемо Зиновьева. Сдайте его уже, и дело с концом!

— Что сдавать, Леонид? Недавно в прокуратуру подбросили анонимку, что я — маг Ананке. Меня взяли, подержали, не нашли состава преступления и отпустили. По-вашему, Зиновьев настолько глуп, чтобы не подготовиться к подобному? Особенно если учесть, что анонимку эту он, судя по всему, сам и подкинул. Доказательств нет.

— Цирк какой-то, ей-богу. Но Елизавета Касторовна может ведь невидимо за ним последить?

— Может. И Килька её сразу почувствует.

— Проклятье!

Леонид вскочил и забегал по гостевой спальне. А я, передохнув, начал второй подход.

Разумеется, истинная причина того, что я не обращаюсь в магическую управу, была в другом. В нашем с Зиновьевым пакте. Пусть встать на сторону закона с точки зрения морали и нравственности даже хорошо. Но магия Ананке-то будет смотреть не с точкии зрения морали и нравственности, а с точки зрения нанесения вреда. В пакте ясно прописано, что любые доносы и провокации в категорию вреда входят.

Сукин сын оставил меня безоружным! А сам продолжает давить. Но одного он не учёл.

Когда в человека попадает пуля, и его буквально вытаскивают с того света, что-то в человеке меняется. Близость смерти бесследно не проходит. Трудно выразить словами, что именно становится другим. Но почему-то я сейчас, стиснув зубы, поднимаю корпус, заставляю непривычные к нагрузке мышцы гореть огнём. И думаю о том, как раз и навсегда прикончить Зиновьева. Не нарушив при этом ни буквы, ни духа нашего пакта.

Открылась дверь, вошёл Серебряков с каким-то подчёркнуто несчастным видом. Я воспользовался этим как предлогом прекратить тренировку. Поднялся на локте и вопросительно посмотрел на газету в руке друга.

— Что там такое, Вадим Игоревич?

— «Последние известия». Прочтите…

Тон был похоронным. Я взял газету, сел поудобнее, опершись спиной о борт кровати, и прочитал заголовок: «Проститутки ломают семьи!»

Дальше можно было, собственно говоря, и не читать. Но я пробежал взглядом. Приведу лишь один абзац, содержащий в себе всю суть статьи:

«Господин Серебряков с невестой, госпожа Кунгурцева с женихом и чета Соровских присутствовали на этом безобразном кутеже. Как результат, обе свадьбы со скандалом расторгнуты, а граф Соровский ныне съехал из дома и проживает у Серебрякова. О разводе пока ещё не слышно, однако факты говорят сами за себя. И после всего этого господа Аляльевы на голубом глазу заявляют, что собираются инвестировать в предприятие проституток. По их задумке приличные семьи должны будут ездить туда с целью проведения досуга. Что ж, похвальное начинание. С любопытством будем следить за развитием событий».

— Полагаете, Зиновьев к этому непричастен? — спросил Серебряков.

— Полагаю, нет. Всё это ведь было не так чтобы особо секретно. Раскопать довольно легко, что ребята и сделали. Молодцы, что сказать… Профессионалы.

— Жаль Аляльева. Он так загорелся этой идеей.

Аляльеву жаль не было. Он навестил меня у Серебрякова, разумеется, ничего не зная о ранении и полагая, будто я просто решил пожить у друга. К моменту его визита, собственно говоря, именно так всё уже и выглядело. Я полностью восстановился и чувствовал себя как никогда лучше.

— Люди болтают всегда, — заявил Кирилл Тимофеевич, сидя в гостиной. — Причём, болтают о самом худшем, что могут выдумать. Отступить, сдаться — значит, признать их правоту. Уж вам-то, Александр Николаевич, о сём должно быть хорошо известно! Вы сами подверглись такому остракизму, что страшно вспомнить. И что? Вышли в чистый плюс!

Я, разумеется, не сказал Аляльеву, что в плюс я вышел лишь потому, что все грязные слухи обо мне были порождены магией Ананке и, как следствие, довольно быстро развеялись, не имея под собой оснований. В данном же случае всё гораздо хуже. И мне очень интересно самому, как будут выходить в чистый плюс Аляльевы. Впрочем, в глазах Кирилла Тимофеевича горело пламя. Он всерьёз закусил удила и, должно быть, искренне верит, что и Стёпе это интересно.

Аляльев засиделся. Он сменил множество тем, охрип, погрустнел. Дело катилось к ужину. В конце концов Серебряков озвучил то, о чём думали все:

— Вас из дома опять выгнали?

— Что за постановка вопроса, Вадим Игоревич! Не выгнали. Я сам ушёл, не в силах терпеть гнусные выпады этой… мегеры. Ну да, вы меня раскусили. Я хотел остановиться, как прежде, у господина Соровского, но там нет, собственно, господина Соровского, а компрометировать его супругу я не посчитал возможным, хотя она бы, вне всякого сомнения, не отказала в приюте несчастному скитальцу, но приличия…

— Оставайтесь, — вздохнул Серебряков. — Искренне надеюсь, что моя семейная жизнь не станет похожей на вашу.

— Со своей стороны искренне надеюсь, что ваша семейная жизнь в самом ближайшем будущем состоится. То, что произошло на свадьбе, это какое-то безумие. Приписываю жаре. Помутнение! Впрочем, господа, отчего бы нам не употребить по капельке сливового сока перед ужином для, скажем так, укрепления аппетита?

На следующий день меня навестила вовсе уж неожиданная пара: Настя и доктор Снуль.

— Татьяна Фёдоровна нам по секрету рассказали, — шептала Настя, широко раскрыв от секретности глаза. — Мы — никому! Честное слово, я ни слова не сказала даже господину Прощелыгину! Как вы себя чувствуете, Александр Николаевич?

— Анастасия Анатольевна, вам пора бы уже запомнить, что я пули на завтрак ем. Что мне станет-то? Жив, здоров, гощу у друга. Всё хорошо. Вы, разумеется, останетесь на обед?

— Разумеется, останутся, если пришли, — сказал Серебряков.

— Разумеется, останутся, — подключилась матушка Серебрякова. — Как можно не отобедать с прислугой.

На неё никто не обратил внимания. Собственно, на неё уже давно никто не обращал внимания, и женщина тихо грустила, но не предпринимала попыток выступить с чем-то доброжелательным. Упрямо надеялась сломать систему и заставить весь мир смотреть на… мир её глазами.

И обед она проигнорировала, чем изрядно смутила доктора с Настей.

— Неприятно говорить, — сказал Серебряков, — но вы к аристократическому сословию не принадлежите. Ведёте вы себя так, как до́лжно, а посему все последствия вашего здесь присутствия, это лишь моя ответственность, мой выбор, моё желание. Предлагаю вам прекратить беспокоиться из-за отношения моей матушки. Отношение это направлено не на вас, а на меня, и мне с этим разбираться.

Прозвучало, на мой вкус, не очень вразумительно, однако гости этим удовлетворились.

После ужина подали чай с пряниками. Я