Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

— Его это не слишком огорчает. Главное, что напакостил и вышел сухим из воды. И он таких пакостей ещё миллион придумает. А твой хозяин слишком благороден, чтобы отвечать ему тем же.

— Говорю тебе: успокойся. Всё наладится. Нам два рожка, но я наберу их сама, возьмите деньги.

Продавец, опешивший от такой самоуверенности со стороны юной покупательницы, молча открыл лоток, и оттуда поднялась волна приятной прохлады. Диль взяла в одну руку специальную ложку, в другую — вафельный рожок.

— Твой хозяин даёт тебе деньги? — вяло восхитился Килька.

— Угу.

— Насколько же убога моя жизнь…

— Не грусти. Держи мороженое.

Диль принялась заполнять рожок себе.

— Не доверяете мне? — очнулся продавец. — Мне, честнейшему человеку?

— Я никому не доверяю, кроме хозяина, но дело не в этом. Я — фамильяр. Если вы мне дадите мороженое своими руками, может получиться так, что вы меня покормили. Ни к чему хорошему это не приведёт.

Продавец ничего не понял, но сделал глубокомысленное лицо. Диль и Килька удалились, облизывая мороженое.

— Как прекрасен выходной, — простодушно радовался Килька. — Всё же я кое-что в этой жизни понимаю. Вот, стоило лишь намекнуть моему, что твой даёт выходной, как сразу…

Диль улыбнулась краешком рта. Тем краешком, которого Килька не мог видеть. Килька никогда не узнает, что про выходной она ему рассказала специально, прекрасно понимая как психологию фамильяра, так и психологию Зиновьева. И вот, выходной. Осталось лишь вытащить Кильку в город и чем-нибудь его занять. Дать хозяину время исполнить задуманное.

Если что-то пойдёт не так — хозяин призовёт. У неё-то рабочий день. И даже если Килька сразу вслед за ней переместится, у неё будет фора по времени.

Впрочем, Диль надеялась, что помощь хозяину не понадобится. Всё должно было получиться сегодня. Трудности начнутся потом. Когда хозяина придут арестовать, и на этот раз — с куда более серьёзными на то основаниями.

* * *

— Я вижу, вы носите траур, — сказал Зиновьев, ощутимо нервничая.

Он привык, что шампанское появляется у него моментально. Привык в любой непонятной ситуации прикладываться к бокалу и черпать в нём сомнительную и токсичную поддержку. А сейчас прислуга засбоила. У прислуги, понимаете ли, не были отлажены алгоритмы. Шампанским всегда заведовал Килька, а прислуга лишь иногда позволяла себе стырить бутылку-другую. Но и эту практику они уже с месяц как притушили, после случая с опростоволосившейся кухаркой, уволенной за неуставное созерцание обнажённой всадницы.

Моя спутница наклонила голову в знак согласия. Я вынужден был взять вербальную часть диалога на себя.

— Да, вы совершенно правы. Траур.

— Случилась какая-то трагедия? В таком случае примите мои глубочайшие…

— Бросьте, Эмиль Германович. Вы прекрасно знаете, какая случилась трагедия. Вы при помощи магии Ананке разрушили две превосходные пары и выставили меня виноватым.

Зиновьев вздрогнул и заозирался. Я его понимал. Кильки-то нет, следовательно, может быть всё, что угодно.

— Александр Николаевич, вы… Прежде чем говорить такие вещи, хотя бы призовите фамильяра и прикажите выяснить, не следят ли за нами. Килька уже почти месяц ежедневно докладывает мне о пристальном внимании со стороны Елизаветы Касторовны.

— Это не имеет никакого значения, — усмехнулся я.

— Вы, боюсь, не понимаете. Если возьмут меня, я сдам и вас. Я прилично пожил, а вот вы ещё молоды, готовитесь стать отцом. Вы потеряете больше, чем я.

— А вот это, Эмиль Германович, философский вопрос. Может ли человек что-то потерять? Как поётся в одной из моих любимых песен: «Всё в этом мире взято взаймы». Больше в этой песне ничего не поётся, да и надо ли, если и так всё понятно? Будем ли мы о чём-то жалеть после смерти? Или жалеть будут другие, а мы просто проецируем это на себя? Или же мы просто эгоистично и бессильно бесимся от осознания, что бо́льшая часть мира вовсе не вспомнит о нас? Для меня смерть — это повод не ходить на службу, не более того. А что смерть для вас? Осознание того, что вы так и не стали первым даже в провинциальном Белодолске? Понимание, что чего бы вы ни достигли, рано или поздно вас затмят другие, и вы не будете более способны ответить? Да, Эмиль Германович, всё, что мы теряем — это наши презренные страстишки, как сказал бы мой дорогой друг Акакий Звездомирович. Нас не было в живых вечность до нашего рождения и не будет ещё вечность после смерти. Есть ли смысл так цепляться за этот крохотный миг? Или же чем он короче — тем ярче и прекраснее?

— Что… Что вы пытаетесь сказать?

— Что я положу конец нашей вражде, господин Зиновьев. Дилемма Эдуардовна сегодня утром отнесла Елизавете Касторовне чистосердечное признание. И вы там упомянуты неоднократно. Что же вы побледнели? Не ожидали? А между тем, будь вы хоть самую каплю умны, поняли бы давно, что доводить эту ситуацию до крайности нельзя. Вы перегнули палку, Эмиль Германович. Я тысячу раз вам говорил, что являюсь окончательным и бесповоротным эгоистом. Я не терплю ни малейшего дискомфорта. А осознание, что из-за меня страдают мои близкие, это ещё какой дискомфорт. И сегодня я прекращаю всё. Траур на моей спутнице теперь должен быть вам понятен.

Бокал выпал из руки Зиновьева и беззвучно приземлился на ковёр. Разумеется, бокал был уже пуст; полные у этого человека в руках не задерживались.

— Значит, вот как… — Ссутулясь, будто разом прибавил лет двадцать возраста, Зиновьев подошёл к окну. — Вот как вы решили… Мерзко. Мерзко с вашей стороны. Выходит, что я был прав, вы — не аристократ. Аристократ никогда не обратился бы к властям, чтобы разрешить личный конфликт.

— Да? А как насчёт той анонимки, по которой меня арестовали?

Зиновьев вздрогнул. Указание на очевидный пробел в логике больно его ужалило.

— Пора бы уже запомнить. Каждый мой ответный удар сильнее и страшнее вашего. Так что, если не возражаете, победу в нашей битве я запишу на свой счёт.

— Победа будет моей!

— О нет. Историю пишут победители, Эмиль Германович. А когда ваша голова скатится с плахи, не останется никого, кто бы написал её за вас. В то время как о моих подвигах уже существует целая библиотека, принадлежащая перу одной юной, но чрезвычайно талантливой писательницы. Утерянный вами Черёмухов, ненавидящий вас всем сердцем, уже открывает издательство, в котором эти книги будут выходить. Посреди этого города будет стоять моя статуя, пусть лет через сто. Моим именем будут называть улицы и площади. А вы навсегда останетесь лишь моим