Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

придатком. Вспомнят меня — вспомнят и вас. Только так и никак иначе. Навеки и даже после смерти — номер два. Не надо было приезжать в Белодолск, Эмиль Германович. Не надо было начинать битву, заранее обречённую.

Зиновьев взревел. Он бросился на меня, будто бешеное животное. Красные глаза, летящая во все стороны слюна. Мне сделалось неприятно, и я малодушно заслонился своей спутницей.

Не успев изменить траекторию, Зиновьев налетел на неё, чуть не повалил. Спохватился и придержал за плечи, не давая упасть, забормотал было какие-то извинения. Но тут шляпа с вуалью соскользнула с её головы, и Зиновьев осёкся.

— Что… Кто?.. — просипел он. — Кто это? Что… Что ты привёл в мой дом⁈

* * *

Серебряков был человек… своеобразный. Даже среди аристократов он выделялся особым складом характера. Можно сказать, он был ультрааристократом. Убедить его поступить спокойно и благоразумно не мог никто. Но стоило предложить совершенно безумную авантюру, которая грозит если не виселицей, то тюрьмой — и вот, глубокой ночью мы с ним едем в повозке, управляемой верным Анисием, по частично дремлющему городу.

— Всё же, Александр Николаевич, эта ваша иллюминация прекрасна, — заметил Серебряков, глядя в окошко. — Но имеет и свои минусы. Ночью проехать куда-то незамеченным сделалось решительно невозможным. Такое ощущение, что каждый твой шаг немедленно попадает в газеты.

— У любой медали есть две стороны, Вадим Игоревич. Любое изобретение приносит столько же вреда, сколько пользы, но без изобретений не будет развития, и человечество откатится к каменному веку. К примеру, взять обычный кухонный нож. Величайшее изобретение, без которого не было бы никакого прогресса. А вместе с тем — самое распространённое орудие убийства. Суть заключается в том, что нам никогда не создать мир, абсолютно безопасный, безусловно удобный. Инь и Ян.

Тут я вытащил из-за ворота амулет с Диль и помахал им, иллюстрируя свои тезисы наглядной демонстрацией упомянутого символа.

Диль, к слову сказать, нравилось жить в амулете. Она затруднялась описать свои ощущения от пребывания в нём, как будто таких слов и ощущений в человеческом мире не существовало вовсе. Конечно, моя фамильярка жила насыщенной жизнью: тренировала футбольную команду, встречалась с Килькой, выполняла мои приказания. Но иногда прямым текстом просила призвать её в амулет.

Я в конечном итоге для себя объяснил это тем, что в амулете Диль проходит процедуры подзарядки и ментальной чистки. Может, это и близко не так, но кому какое дело. Буду считать так.

— Если всё так, как вы говорите… можно и вовсе ничего не делать. Прогресс. Что — прогресс? Точно такая же палка о двух концах. В чём-то плюс, в чём-то минус.

— Именно. Вот буддисты, которых так нежно любит господин Аляльев, примерно этой позиции придерживаются. Главное — не делать зла, да и вообще по минимуму вмешиваться в течение жизни. У каждого свой путь, своя карма.

— Ну, это уж совсем… Если все станут такими буддистами и никто не станет ни во что вмешиваться…

— Вадим Игоревич, ну что же вы… Это пагубный паттерн мышления: «А если все…» А если все станут аристократами? А если все сейчас будут ехать в карете? А если все будут жить в Белодолске? Ну разумеется, все не будут заниматься одним и тем же. Просто у каждого пути есть своё обоснование. Свои приверженцы. Беды начинаются, когда свой путь пытаются преподнести как единственно правильный. Что свойственно умам неуверенным и паникующим. Проще ведь убедить мир, чем себя.

— Прикончили вы меня своими аргументами, сдаюсь. Вообще, после ранения вы как будто бы стали в большей степени мыслителем.

— И не только мыслителем… Мне кажется, что после ранения я просто стал в большей степени. Как будто проснулся, что ли… Наверное, спасибо вам за это.

— Пусть я и немного смущён, но — пожалуйста. Рад оказаться полезным. Вы в любое время можете на меня рассчитывать.

Мы пожали друг другу руки и сменили тему.

— Как бы вы оценили наши шансы на успех? — спросил я.

— Как абсолютные.

— А наши шансы избежать полноценного наказания?

— Нулевые. Впрочем, я полагаю, что вы питаете некие надежды, вероятно, на протекцию Елизаветы Касторовны. Или же…

Он не договорил, но сделалось ясно, что в виду имеется магия Ананке. Я кивнул.

Ранение действительно изменило меня. Сделалось кристально ясным, что всю дорогу до этого момента я действовал полумерами или даже четвертьмерами. Надо было реагировать — я реагировал. Надо было нападать — я нападал. Из чистейшей любви к искусству. Как истинный художник, я не задумывался, будут ли какие-то последствия, и если будут, то какие именно.

Зиновьева неоднократно называл дураком, и он действительно не семи пядей во лбу. Но, в отличие от меня, он каждым своим действием пытался приблизиться к цели: утопить меня и возвыситься самому. А я лишь разгребал последствия и немножко пакостил, чтобы досадить. Что ж, если не ставить перед собой целей, нечего и удивляться, что этих целей ты не достигнешь.

Вовремя я повзрослел. Вот-вот сделаюсь отцом аж сразу двух детей. Пора.

Привратники узнали Серебрякова и, отдав честь, безропотно нас пропустили. Но возле нужного здания возникла заминка. Там ни в зад ни вперёд очутился некий офицер, который совершенно не робел Серебрякова, хотя явно его знал. Оба аристократа питали друг к другу с трудом скрываемую неприязнь и, видимо, испытывали огромные трудности с субординацией. Иными словами, были во всём равны, но офицер занимался понятными ему вещами, а Серебряков явно притащился исполнять какую-то дичь, что ставило его в уязвимую позицию.

— Вы, Афанасий Павлович, уж позвольте мне самому…

— Нет, Вадим Игоревич, я не позволю! Не позволю! Извольте явиться в дневное время, либо же приказ подписанный мне продемонстрировать. Коего вы не имеете.

— Не имею и даже не говорю, будто имею приказ начальства! Сие — моя личная инициатива.

— Инициативы вашей я не понимаю и вникать не хочу. Достаточно уже того, что мне это всё не нравится. Решайте вопрос официальным порядком.

— Вы — бюрократ, Афанасий Павлович, а это недостойно аристократа!

— Как вы смеете называть меня бюрократом⁈

— Я называю вещи своими именами!

— Поезжайте домой, Вадим Игоревич!

— Только после вас, Афанасий Павлович!

— Я, к сожалению, не могу, я на дежурстве!

— Ах, какая жалость, по вам, верно, скучают дома!

— А что же вы ночами без приказа по месту службы явились? Как же ваша молодая жена?

— Вы переступаете черту, Афанасий Павлович!

— Вы её уж давно переступили!

Мне быстро надоело слушать эту пикировку, и я тактично отошёл в сторону. Дверь была заперта.

— Диль! Можешь тихонечко вскрыть замок?