Рассвет русского царства. Книга 13 - Тимофей Грехов

Я усмехнулся. Где-то внутри эго довольно замурлыкало и принялось нашёптывать, какой я молодец.

— Я не показал и трети своих умений, — сказал я самым будничным тоном. — Так что учиться тебе ещё и учиться.

Надо было видеть её лицо. Великая княгиня… женщина, перед которой иные бояре подбирают слова… сидела в седле с приоткрытым ртом. Обескураженная и ошеломлённая моей наглостью.

— Ну, знаешь! — прошипела она наконец, ударила лошадь пятками и ушла вперёд, всем видом давая понять, что ехать рядом со мной не желает.

Я ухмыльнулся ей в спину. Маша привыкла повелевать. Привыкла, что последнее слово в любом разговоре остаётся за ней, хоть в тронном зале, хоть в шатре. А тут я нагло перехватил инициативу, и её это выбило из колеи.

— «Ничего… — подумал я. — Пусть привыкает, что со мной эти правила не работают!»

В лагерь мы вернулись к полудню, успели передохнуть и переодеться. А потом на тракте показались первые телеги, и понеслось.

Гости съезжались весело, семьями, с чадами и домочадцами. Прибыл Холмский, Данила Дмитриевич, с женой и целым выводком. Следом Бельские, Святослав Алексеевич сам правил передним возком. Подтянулся Ощера с семейством, за ним потянулись дворы поменьше. Бледных, понятно, не было, тесть с Ярославом сидели в Нижнем Новгороде. И как только зима возьмёт своё, я отправлю детей к ним в гости.

Столы поставили длинными рядами под открытым небом, благо погода держалась. Лось пошёл на вертела целиком, оставшиеся со вчерашнего дня туши косуль порубили в котлы и на угли. Из Москвы привезли гусляров с дударями, следом вывалилась ватага скоморохов в тряпичных колпаках. Учёного медведя, о котором мечтал Шуйский, так и не сыскали, о чём Алексей сокрушался.

Пир начался засветло и набирал ход. Здравицы в честь Великой княгини, в честь Ивана, добывшего вчера козла, в честь удачной охоты. Я ел, пил в меру, наблюдал за происходящим.

Опыт не подвёл.

Первым подсел Бельский. Издалека начал: про руку, которую я ему спас, про то, что добро он помнит. Потом плавно съехал на то, что дочь у него растёт, шестнадцатый год пошёл, красавица и рукодельница, и что дом Бельских для меня всегда открыт. Я поблагодарил, сослался на траур и дела. Он покивал с пониманием, но по глазам было видно, что заход этот у него в списке далеко не последний.

Вторым пришёл Ощера. Этот церемоний разводить не стал. У него, оказывается, имелась племянница, и приданое за ней он расписал мне так подробно, будто зачитывал купчую грамоту. Всё-таки Мария Борисовна приняла правильное решение, назначив его после Сурской дуги главой Дьячего приказа.

Деревеньки, угодья, серебро. Я слушал и давился смехом. Даже сватовство Ощера вёл, как торг.

— Подумай, Дмитрий Григорьевич, — закончил он. — Союз наших домов обоим на пользу.

— Подумаю, Василий Иванович, — пообещал я, твёрдо зная, что думать не буду.

Третьим, к моему удивлению, оказался Холмский. Данила Дмитриевич подошёл с кубком, глянул на меня с прищуром и произнёс.

— А у меня, боярин, свояченица есть. Вдовая, собой хороша, нравом кроткая… — он выдержал паузу и хмыкнул в бороду. — Что, и мне откажешь?

— И тебе откажу, — улыбнулся я.

— Ну и правильно, — неожиданно легко согласился он. — Я, признаться, для порядка спросил. Чтобы никто не подумал, что я породниться с тобой не хочу. Сам же знаешь, что глупые головы могут понапридумывать.

Я рассмеялся.

— Знаешь, может, мне вредность проявить, и посмотреть на твою свояченицу?

Холмский повернулся, но быстро понял, что я шучу.

Досмеяться нам не дали. Над столами поднялась Мария Борисовна.

— Дмитрий Григорьевич, — голос её прозвенел над пиром. — Уважь свою княгиню. Пойдём танцевать.

За столами стало ощутимо тише.

Отказать я не мог при всём желании. Поднялся, поклонился и вышел с ней на утоптанную площадку перед столами, где до этого кувыркались скоморохи.

Гусляры грянули плясовую, дудари подхватили, и мы пошли.

Тому, кто вырос на фильмах про балы, здешние танцы показались бы насмешкой. Никаких объятий, никаких рук на талии. Мария Борисовна плыла по кругу, мелко перебирая ногами под подолом, поводя плечами, а я шёл рядом и чуть позади, притопывая в лад. На сходах мы кланялись друг другу. Касание дозволялось одно — кончики пальцев, да и то на переходе, когда я вёл её через круг. Всё остальное… глазами.

— Ты уверена, что это была хорошая идея? — спросил я вполголоса на очередном сходе.

— А что такого? — она повела бровью. — Я танцую со своим воеводой. В этом нет ничего зазорного.

Формально она была права. Княгиня оказывает честь верному слуге, обычай дозволяет. Вот только по Москве и так гулял слух о нас двоих. А теперь три десятка боярских семей смотрели, как мы кружим по площадке и глядим друг на друга, и каждая боярыня к завтрашнему обеду перескажет увиденное десяти подругам. С подробностями, которых не было.

Музыка стихла, я проводил княгиню к её месту и поклонился.

И тут своего часа дождался Олелькович. Литовец поднялся, приложил руку к груди и попросил у Марии Борисовны следующий танец. Она бросила на меня едва заметный взгляд… и приняла приглашение.

Что тут началось за столами. Бояре загудели одобрительно и празднично, кто-то захлопал в ладоши, боярыни зашушукались с горящими глазами. Жених! Литовский князь с Великой княгиней! Половина стола, судя по лицам, уже прикидывала свадебные чины и считала, кому, где стоять на венчании. Гусляры наддали, и Олелькович повёл княгиню по кругу, легко и уверенно, поклоны его были глубоки и учтивы.

Чтобы не пялиться на площадку, я повёл глазами по столам. И, как оказалось, вовремя.

Иван с Ильдаром бочком-бочком отходили от дальнего стола, где хлопотали слуги. У Ильдара под полой что-то характерно оттопыривалось. Кувшин, судя по очертаниям. И что-то мне подсказывало, что квас в такой таре не носят.

Я догнал их за палатками в три десятка шагов.

— Стоять.

Парни замерли, буквально как суслики вжали головы в шеи. Кувшин перекочевал ко мне. Я понюхал… вино.

— Чья затея?

Иван смотрел в землю, уши у него полыхали. Ильдар открыл рот, взять вину на себя, но я поднял ладонь.

— Не трудись. Затея княжья, по глазам вижу, — я присел на корточки, чтобы наши с Иваном глаза оказались вровень. — Иван, тебе всего