Патент на выживание - Леонид Иеронимов

буквально вбит в землю прямо перед моими сапогами, а с шеста продолжают срываться призрачные тени. Подул мощный порыв ветра и отбросил за пределы границы сразу несколько тел! Светящийся встрепанный кот бьёт лапой по зубастой морде! Стоп… Что? С шеста падает русалка… А? А⁈ Чего?

Во тьме выросла огромная фигура ожившего кряжистого дерева с человеческим лицом. Оно схватило двух шанов за хвосты и буднично, как хозяюшка встряхивает придверный коврик, встряхнула двух матёрых крокодилопсов и ударило оземь. С пригорка донёсся хриплый вой, и остатки стаи кинулись прочь от каравана, уже не видя, как по подсвеченной голубым траве бегут странные тропинки, на которых появляются отпечатки копыт и лап невидимых зверей. Что-то фыркнуло во тьме, и дорожки растаяли. Шест с тряпкой горел постепенно угасающими фиолетовыми искрами. Перед нашим фургоном лежало пять тел шанов. Над степью повисла тишина.

В тишине кто-то громко сказал:

— Блядь!

Я посмотрел на Яскета. Моя школа. Даже слеза навернулась. Потом перевёл взгляд на тушки.

— Что это было, а? — не в силах поверить своим глазам, я тупо смотрел на тела адских гончих.

Это что, я всё устроил? «Чёрной молнии подобный, гордо реет буревестник… Там чудеса, русалка бродит и леший на ветвях сидит…» Получается, что это моих рук дело. Вряд ли кто-то ещё на этой планете учил наизусть школьную программу по литературе. А как я это всё устроил?

Пошёл смотреть на оборонную систему непонятного реагирования. Тряпка висела вполне мирно. Ничто не указывало в ней магический артефакт чудовищной мощи. Кое-где на ткани имелись прожжённые дырочки. Воняло всё очень исправно. Чуточку горелых ноток добавилось, разве что. Я приложил руку к шесту. Обычное дерево. Твёрдое, конечно. Тяжелее нашего дуба и режется с большим трудом. Может быть, это дерево с эффектом памяти? Древесина Тёмного леса обожает поэзию других миров, а потом шарашит по всем, кто недостаточно уважительно относится к Пушкину? Как наша незабвенная Марина Сергеевна, учительница девятого «А» класса по русскому языку и литературе.

— Марина Сергеевна, это вы? — осторожно спросил я у ветки.

Не знаю, что бы я делал, если б ветка ответила: «Севастьянов! Садись! Дубина ты стоеросовая, опять стихи переврал!» Ну простите, подумаешь, поменял порядок русалки и лешего… Работает же! Только как?

Обернувшись, я заметил, что у моего разговора с твёрдыми породами древесины слишком много свидетелей. Целых тридцать две пары бараньих глаз. Невыносимо захотелось вызвать кого-нибудь к доске. Мужественно борясь с искушением, я повернулся к фургонам и крикнул:

— Думаю, ещё раза на три хватит!

Как говорится, если ты в любой ситуации умело принимаешь вид, что так и задумано, рано или поздно начнёшь пользоваться незаслуженным, но весьма стойким уважением. Поэтому я солидно, по-депутатски кивнул, приложил пальцы к шесту и произнёс:

— Сим салабим, Рахат ибн-лукум! — немножко помолчал и очень строго добавил: — Ляськи-масяськи!

Ветка вынесла всё невероятно стойко. Даже глаза не закатывала. Развернувшись, я степенно двинулся к стоянке. Вперёд вышел Шангай, который задумчиво уставился на туши зверей. Подошёл к нему и тоже потупил в них пару секунд. Потыкал носком сапога. Мертвы. И целы.

— Шангай, с них надо снять шкуры? Или они того не стоят?

— Можно. Пока свежие. Стоят. В городе возьмут.

— Покажешь, как? Я этого ни разу не делал.

Шангай кивнул. Из толпы сразу же появились добровольные помощники. Парни сноровисто перетащили тела внутрь круга и достали ножи. Шангай уселся рядом со мной и начал объяснять, как вскрывать страховидлу. Дело это было непростое. Шкура шана практически не поддавалась ножу. Необходимо было взрезать её в районе анального отверстия, сделать два разреза по внутренней части задних лап, затем вскрыть живот, не повредив сухой и прочной плёнки на мышцах. Зато кишечник оставался внутри. Запах был специфический. Шаны не пахли псиной или тухлятиной, но смердели довольно неприятно. Запах был специфический… Как в террариуме зоопарка. И стойко попахивало аммиаком.

— Их можно есть?

— Нельзя. Не умрёшь, но невкусно. Потом плохо.

Я кивнул и продолжил снимать шкуру. С трудом доведя лезвие до груди, увяз окончательно.

— Здесь нужно иначе. Смотри.

Шангай мягко отвёл мою руку, запустил нож под кожу грудины и протянул в сторону лапы.

— Видишь светлые полосы? Это слабые места. Нож должен идти по ним. Грудь — очень сильное место. Шана нужно бить в глаз, горло, пасть, живот. Из кожи груди делают защиту. Даже копьём бить надо очень сильно. Очень сильно. Смотри.

Шангай отвернул грудной лоскут и указал на рёбра, покрытые синеватыми мышцами. Они срастались в мощный каркас, практически в сплошную кирасу, имея лишь узкие отверстия по бокам.

— Сбоку можно пробить.

Шангай полностью вырезал квадратный лоскут с груди и отложил в сторону. Потом прорезал одну лапу до пястья и жестом предложил мне повторить операцию с другой. Следуя светлым полосам, я смог повторить. Воин кивнул.

— Здесь лапы становятся твёрдыми. Не снять. Руби топором.

Мы перевернули тело твари набок, я примерился и почти точно смог отрубить твёрдую когтистую лапу. Шангай кивнул. Когда все четыре конечности остались лежать на земле, он продолжил:

— Шея слабая. Режь спокойно. Здесь остановишься.

Я провёл ножом, взрезая шкуру посередине, до самого конца пасти, и упёрся в твёрдые пластины.

— Теперь так.

Шангай открыл пасть твари и вставил палку. Вот это, я понимаю, арсенал! Зубы шана совершенно не напоминали собачьи. Они росли в два ряда. Первый ряд имел загнутые острыми зазубренными крючьями клыки по всей длине, а второй напоминал лезвия пил по дереву. Не хотел бы я попадать этой радости в пасть. Ногу отхватит в мгновение ока. Промышленная мясопилка какая-то, а не животное.

Подрезав шкуру изнутри пасти, воин потянул за край, и нижняя челюсть обнажилась полностью. Та же самая операция была проделана и с черепом. Неприятно пустые, идеально чёрные глаза шана, лишившись защиты век, уставились на нас. Шангай завернул черепной лоскут и подрезал шею.

— Смотри. Кость на хребте.

Воин упёрся лезвием в хрящ и коротким ударом ладони отделил бляшку от позвоночника. Кожа черепа и шеи повисла как чулок. Сильными движениями, помогая ножом, он развернул кожу на лапе и стащил её как рукав.

— Теперь ты.

Я проделал похожую операцию с другой лапой. На задних конечностях последовательность повторилась. Наконец, шкура осталась закреплённой только на спине. Под руководством наставника я срубил все хрящи на бляшках, и мы дошли до хвоста. Хвост элементарно стягивался, как чулок, до самого кончика.