Корни Империи - Илья Коралин

и тихо относительно цехов; единственное окно выходило на заснеженный двор. На длинном столе стояли весы под стеклянными колпаками. За стеной мерно ухали прессы. Разговор из комнаты дальше двери едва ли было слышно.

Когда за последним чиновником закрылась дверь, Гурин остался стоять у стола. Подождал, пока шаги стихнут в коридоре.

— Пётр Алексеевич. Полагаю, пробы серебра занимают вас нынче менее всего. Извольте.

Кавелин достал из портфеля беловую запись депеши и положил перед ним. Егор Дмитриевич придвинул лист ближе к окну. В первый раз прочёл быстро, до самой подписи. Затем вернулся к середине, перечитал медленнее и задержался на одной строке.

— «Узнайте через Е. Д.», — прочёл он вслух. — Вот, стало быть, и моя очередь? Прежде чем вы начнёте, Пётр Алексеевич, одно слово, чтобы между нами не осталось невыясненного. Я год смотрел, как через мой департамент идёт государево дело, а вы показываете мне столько, сколько требуется для следующей подписи. Рескрипт я видел собственными глазами. Что именно поручено — знал. Почему вам сегодня требуется одна руда, завтра другая и отчего после каждой неудачи список расходов только растёт — уже нет. Я с этим мирился и утешался тем, что при вашей осторожности вы, по крайней мере, свернёте себе шею аккуратно, без брызг на департамент. Это сказано. Более к сему не возвращаюсь.

Он отпустил край листа.

— Теперь рассказывайте. Начните с провала.

И Кавелин рассказал — с провала.

Он рассказывал стоя, вполголоса, под мерные удары за стеной. Начал с сороковой плавки шестнадцатого июля: рассказал о запаздывающем звоне, забоине на молоте и нападении на Бекетова.

Сорок первая, поставленная по той же записи, рассыпалась после первого удара. Сорок вторая подошла ближе: звон вернулся, сердцевина сохранила форму, затем треснула и разрушилась. После неё Бекетов менял жар, время нагрева, количество добавки; сорок восьмая закончилась тем же, чем большинство прежних опытов, — мёртвым металлом.

К концу августа они начали искать ошибку уже за пределами самой плавки. В сентябре потребовали не просто «уральский шлих», а отдельные пробы с точным происхождением, и тогда открылось ещё одно несходство.

— В-1, — сказал Кавелин.

— В-1? — переспросил Гурин. — Это ещё что?

— Моя метка. Под ней в лабораторию шли небольшие пробы Палласова железа из академического собрания.

— Того самого?

— Того самого. Первая проба участвовала в сороковой плавке. Когда её запас пришлось пополнять, мы получили из Академии второй образец. По бумагам — тот же источник. По результату — уверенности в этом всё меньше.

Пётр Алексеевич достал из портфеля две сопроводительные записи и положил рядом.

— Первая проба числилась за старым поступлением Палласовой массы. Нынешнюю бирку переписали при одном из академических переучётов со старой. Сама прежняя бирка утрачена. Вторая проба хранилась в другом шкафу и вошла уже в позднейшую опись. Связь с Палласовым железом там проставлена другой рукой, со ссылкой на реестр, которого мне в Академии найти пока не удалось.

— В выдаче оба образца именуются одинаково. Но документальная дорога у них разная. Между нами и самой находкой — два шкафа, несколько переписанных бирок и почти сорок лет чужой аккуратности.

Гурин перечитал обе бумаги. Потом положил их на стол, выровняв края.

— И вы считали это одним веществом?

— Мы считали одним источником.

— На основании чего?

— На основании надписи на ящике.

Гурин поморщился.

— Пётр Алексеевич. Вы почти год прятали от меня дело государственного значения, чтобы в конце концов признаться, что зависите от почерка кладовщика?

— Если выразиться столь изящно, ваше превосходительство, положение именно таково.

Гурин ничего не ответил. Постучал пальцем по первой записи, придвинул вторую и снова сравнил пометы.

— Хорошо, — сказал наконец Егор Дмитриевич. — О шкафах будем думать. Теперь объясните мне другое. Депеша и ваши академические бирки сошлись у вас в одной точке. Где?

Кавелин коснулся пальцем края государева письма.

— В происхождении. Волластон показывает нам, что для металла имеет значение всё сделанное с ним прежде печи. А вторая часть депеши говорит, где искать сырьё: среди тяжёлых остатков золотых промывок.

— И?

— И я предлагаю пока вообще не искать платину.

— Это любопытный способ исполнить поручение.

— Зато тихий. Если спросить по округам, имеется ли в России платина, через месяц о ней будут рассуждать в трактирах. Я хочу спросить другое: что остаётся после промывки золотосодержащих песков? Что мешает работе, что выбрасывают, что принимают за бесполезный сор?

— Вы предлагаете искать неизвестный металл по мусору?

— Нет. Я хочу получить образцы того, что именно они выбрасывают.

Гурин придвинул к себе чистый лист.

— Сколько округов?

Решили в четверть часа. Гурин, выслушав, сколько займёт обычный круг ведомственной переписки, согласился, что одним казённым путём ограничиваться нельзя.

По горным начальствам надлежало пустить циркулярное предписание. Над словами его Гурин потрудился лично, тут же, начерно, на обороте пробирного бланка, добиваясь той степени скуки, при которой бумага проходит через все руки непрочитанной.

О представлении в департамент, для минералогического обозрения, проб тяжёлых остатков, получаемых при промывке золотосодержащих песков, с точным означением места, времени и обстоятельств добычи.

Гурин перечитал написанное и удовлетворённо кивнул.

— Кто прочтёт, тот уснёт. Сие в нашем деле высшая из похвал.

Одновременно Кавелин должен был действовать частным порядком: через заводчиков, демидовские и другие конторы, где у него был свой ход и где вопрос, заданный за обедом, обгонял казённую переписку месяца на три.

Егор Дмитриевич обещал к сему несколько частных писем, не называющих настоящего предмета дела, но отворяющих нужные двери без дальнейших объяснений.

Уже у двери Гурин задержал Кавелина за локоть.

— Один вопрос, Пётр Алексеевич, без протокола. В декабре, когда вы говорили государю о Волластоне, платину вы действительно ставили в число будущих задач или привели для полноты?

— Для полноты, ваше превосходительство. Как вносят в опись ветхий флигель.

— Вот и я так подумал. — Гурин отворил дверь, и грохот ворвался в комнату. — Утешительно знать, что Провидение читает наши описи внимательнее нас самих.

* * *

Петербург, лаборатория, вечер того же дня.

К Бекетову Кавелин поехал прямо из крепости, не заезжая домой. Он знал за собой привычку: за ночь любая новость успевала обзавестись десятком уточнений и предосторожностей. Эту следовало передать сразу.

Рабочий день в лаборатории заканчивался. Печь уже держала только остаточный жар; пахло углём, окалиной и остывшим чаем. Анна у лампы переносила дневные записи в чистовой журнал. Бекетов сидел перед стеллажом с пробами и перебирал глазами последние неудачные плавки.

Кавелин рассказал им о депеше сразу, ещё не снимая шинели. Про Волластона он сказал кратко: имя Бекетову было известно и без него. Зато подробно изложил другое: английский