Корни Империи - Илья Коралин

большей были строевые рапорты, сведения о подкреплениях и зимних квартирах, а поверх них — франкфуртские предложения о мире. Союзная ставка обсуждала соглашение с Наполеоном по естественным границам Франции. Александр читал эти бумаги третий вечер и всё меньше видел в таком мире пользу. Тильзита ему было достаточно.

Меньшая стопа предназначалась для бумаг, шедших помимо очереди: частных писем, особых донесений и сообщений с известными пометами. Он снял верхнюю бумагу — письмо сестры, Екатерины Павловны, отложил, чтобы прочесть перед сном, без спешки.

Снял вторую — записку Штейна о будущем германском устройстве, пробежал начало, поморщился от слога и отложил тоже.

Открыл третью связку, составленную из двух разных листов: плотной русской выписки и тонкой серой бумаги из Парижа, на полях которой чужой рукой была сделана короткая приписка.

В выписке говорилось о платине из испанской Америки, английском оружии и Волластоне. Имя было знакомым. Александр перевернул плотный русский лист и взял серый, французский. Прочёл парижскую приписку, затем мелкую запись на полях.

«…английский способ состоит не в плавлении сырой платины…»

Он вернулся к началу полей. Сначала кислоты и раствор, затем порошок, давление, сильный жар и молот. Волластон был не новостью. Новым оказалось другое: если базельский слух хотя бы наполовину верен, англичанин решал задачу вовсе не тем способом, которым её обычно ставили. Что сделать с металлом прежде, чем он попадёт под молот.

И вот тут память вернула Александра на год назад, в зелёный кабинет Зимнего дворца. Кавелин стоял у камина и говорил своим спокойным голосом:

«Мы здесь не умеем превращать сырую платину в ковкий металл». А немного погодя назвал имя: «Волластон в Лондоне уже получает ковкую платину, однако способа своего не раскрывает: это его тайна и его состояние».

Александр тогда и запомнил имя. Значит, англичане задачу решили. Причём способ находился не в распоряжении правительства или академии, а у частного человека, который продавал готовый металл и держал производство при себе.

Просить Лондон открыть такой секрет было наивно. Союзники охотно делились субсидиями, оружием и сведениями о неприятеле. Производственный способ, приносивший деньги, относился к другой категории дружбы.

Он позвонил. Вошедшему дежурному велено было подать предыдущие бумаги по сему же предмету, буде таковые имеются, и справку, каким путём лист получен.

Через четверть часа принесли справку. Сведений в ней оказалось немного: старый парижский канал, источник давний и надёжный, подробнее показать нельзя. О происхождении сырья сообщается дополнительно, по разбору, — испанская Америка, промывные золотые пески вице-королевства Новой Гранады, где белый металл искони шёл в отвал и в обман, ибо им подделывали золото.

Часы в соседней комнате пробили одиннадцать. Он придвинул кресло к столу, взял чистый лист, свой, малого формата, из тех, на которых писал собственноручно то, чему секретарская рука была лишней. Писать следовало Кавелину. Дело о белом металле, как ни поворачивай его, упиралось в тот декабрьский вечер.

«Пётр Алексеевич.

О лондонском мастере Вы говорили мне сами в декабре прошлого года, посему предмет сей для Вас новостью не будет. Иное в полученных мною сведениях заслуживает внимания.

По слуху, английский мастер получает ковкий белый металл не плавлением: сырьё прежде подвергается действию кислот, затем металл возвращают в виде порошка, соединяют давлением, жаром и молотом. За точность сведений не ручаются.

Прошу проверить не рецепт, коего здесь нет, а порядок. Не может ли свойство металла зависеть от того, что с ним сделано прежде печи и прежде ковки? Если мысль сия имеет основание, сопоставьте её с предметом нашего декабрьского разговора.

Есть и второе. Сырьё, о котором пишут, находят при золотых промывках. Узнайте через Е. Д., есть ли основание искать подобную тяжёлую примесь в наших золотых рудах и промывных остатках. Пока без огласки и без общего распоряжения.

О получении уведомьте обыкновенным порядком.

А.»

Он перечёл, ничего не поправил. Затем сложил вместе своё письмо, русскую опись и серый парижский лист, надписал на обёртке одно имя без чина и звания и позвонил снова.

* * *

Франкфурт-на-Майне. После полуночи.

Письмо легло на стол чиновника цифирной части. Он принял пакет под расписку, раскрыл книгу условных обозначений и перевёл государев текст в числовые группы. Закончив, проверил всё обратным чтением. Одну ошибочную группу зачеркнул и заменил верной.

Зашифрованная копия письма и выписка из приложений ушли в исходящий пакет. Собственноручное письмо Александра, русская выписка и копия парижского листа остались во Франкфурте под печатью цифирной части. На наружном пакете были только адрес, служебные отметки и печать Главной квартиры.

В четвёртом часу фельдъегерь принял сумку, проверил ремни и уточнил маршрут. Пакет следовало вести через Варшаву в Петербург, без задержки.

Через несколько минут копыта простучали по двору и стихли за воротами.

Глава 10. Белое зерно

Петербург, январь 1814 года.

Пакет привезли накануне, в восьмом часу вечера. Кавелин, расписавшись в фельдъегерской тетради и оставшись с пакетом наедине, сделал то, чего от себя, признаться, ожидал меньше всего: отложил его до утра.

Соображения тому были представлены самому себе самые основательные. Цифирная работа требует свежей головы, а голова к вечеру была какая угодно, только свежей её назвать взялся бы лишь льстец.

Свеча даёт свет жёлтый и лживый, при котором семёрка глядит единицей, а в разборном деле такая ошибка стоит смысла целой строки. Наконец, человек, засветивший огонь за полночь ради одного пакета, сообщает об этом пакете всему дому больше, чем следует. Пётр Алексеевич поужинал, велел слуге топить с утра пожарче и лёг. Спал, к собственному удивлению, крепко.

Январское утро в Петербурге сначала существовало только на часах. За окнами ещё стояла ночь. Настоящий свет появлялся много позднее, если облака вообще позволяли ему появиться. Кавелин привык вставать раньше солнца и сегодня проснулся в обычный час.

Пётр Алексеевич сам засветил лампу в кабинете и, пока слуга возился с печью в дальних комнатах, запер дверь на ключ. Кабинет за год переменился мало: тот же стол у окна, вытертый локтями до костяного блеска, карта Урала на стене и тонкая трещина по белёной штукатурке возле печной трубы. Прошлой весной Кавелин уже вызывал из-за неё мастера, выслушал цену и велел прийти через год.

Год почти прошёл. Трещина тоже времени даром не теряла: от старой линии возле трубы отошёл короткий новый ус. Пётр Алексеевич посмотрел на него и решил, что весной с мастером о цене уже торговаться не станет.

Пакет лёг под лампу. Три печати — все целы, сургуч без единой каверны; фельдъегерская служба своё дело знала.