Корни Империи - Илья Коралин

Человек оказался незнакомым. Назвался правильно, оставил деньги и короткое распоряжение: канал сохраняется, работать по возможности. Вернье понял оба слова.

Прежнего дела больше не существовало. Серые листы Мишеля исчезли. Чернышёв находился где-то с армией. Гарнье по-прежнему отсиживался в своём загадочном Лионе. Теперь запросы приходили редко и были куда скромнее: проверить слух о корпусе, узнать фамилию нового коменданта, выяснить, что говорят поставщики о сукне или хлебе.

Иногда приходили деньги, небольшие, но исправные. Вернье отвечал тем, что мог собрать человек его положения, честно сознавая, как это немного. Слух от возчиков, цифра от знакомого поставщика. Фамилия из газеты, проверенная через писаря знакомого нотариуса.

После армий, переписанных полк за полком, — крохи с чужих столов. Вернье, у которого самолюбие имелось, хотя и хранилось, как всё ценное, подальше от витрины, утешал себя рассуждением коммерсанта. Лавка, торгующая по мелочи, всё же остаётся лавкой, пока у неё есть вывеска, весы и хозяин, который отпирает дверь по утрам.

Через несколько дней после первых известий о Лейпциге Вернье сводил очередной сбор.

Сбор был обыкновенный, из трёх источников, и Вернье сводил его вечером, при свече, в задней комнате, на одном листе, своим ровным почерком комиссионера. Первый источник, писарь из интендантства, человек запуганный и оттого добросовестный, давал сведения о магазинах на шампанской дороге — что велено готовить, чего готовить нечем.

Второй, вдова-хозяйка меблированных комнат близ Военной школы, пересказывала разговоры постояльцев-офицеров. Какие полки сводят с какими, кого произвели, кто из генералов в милости. Всё это Вернье записывал сжато, по своей выучке отделяя услышанное от досочинённого, и цену этим сведениям знал: небольшая, но честная цена, хлеб канала.

Третий источник был случайный и в росписи Вернье значился бы последним, если бы Вернье вёл роспись. Оружейный мастер с улицы Ришелье, старик Дюфур, чинивший и продававший господам дорогие пистолеты, состоял с Вернье в приятельстве двадцать лет. Сошлись они когда-то через Гарнье, любившего оружейные замки с той же обстоятельностью, с какой разбирался в книжных переплётах.

К разведке старик касательства не имел ни сном ни духом. Он имел касательство к разговорам, а разговоры оружейника с клиентами стоят иной депеши. На прошлой неделе Дюфур зашёл к Вернье уговориться о пересылке ящика в Лион, засиделся, выпил стакан и среди прочего рассказал, с досадой мастера, историю, которая мучила его самолюбие.

Приносили ему в починку английский пистолет. Вещь контрабандная, понятно, — война войной, а хорошие вещи границ признавать отказывались. Работы лондонской, мастера первостатейного, из тех, чьи изделия покупают на вес серебра.

И вот в затравочном канале стояла небольшая вставка из белого металла. Дюфур сперва сказал, что такого прежде не держал, потом поправился: держать — держал, но в оружии видел впервые. Металл был тяжёлый, тяжелее золота, цветом походил на серебро. Пистолет был далеко не новым, по казённой части это было видно сразу, а вставка оставалась почти без разгара.

— Платина, — сказал тогда Дюфур и постучал ногтем по казённой части ствола. — Слыхали?

Вернье слыхал. Париж тоже слыхал. Ещё Жанети при старом короле делал из неё вещи, за которые иной ювелир продал бы родную тётку вместе с домом.

— Так в чём диковина?

— В том, что это оружие.

Дюфур повернул пистолет к свече.

— Видите затравочное отверстие? Здесь сталь выгорает. Медленно, но выгорает. А это стоит. Пистолет стрелял много, по казённику видно. Платина почти цела.

Он помолчал и добавил уже с профессиональной обидой:

— Сделать одну красивую чашу из платины можно. Сделать десяток хороших вставок, одну к одной, и продавать их оружейникам — совсем другое ремесло.

Рассказ этот Вернье выслушал тогда с удовольствием, но без последствий, как слушают хорошие истории про чужое мастерство. Последствия явились через неделю, вечером, при свече, когда сбор был сведён, и лист почти окончен, а внизу ещё оставалось свободное место.

Вернье сидел над этим пустым местом и держал в памяти рассказ Дюфура, поворачивая его так и этак, словно монету сомнительного достоинства. По всем правилам ремесла — тем немногим, которые он вывел сам, поскольку никто и никогда его этому ремеслу не учил, — истории про белый металл на листе делать было нечего.

Там, на востоке, шла война. Тем, кто платил, требовались магазины, полки и фамилии комендантов, вещи с ясным военным весом. Диковинка из оружейной лавки весила на этих весах меньше золотника.

Но у Вернье имелись и другие весы, конторские, служившие ему тридцать лет без поверки, и на тех весах история тянула странно много.

Вернье вернулся к рассказу Дюфура. Редкий и дорогой металл поставили именно туда, где обычная сталь понемногу выгорала; при этом английский мастер умел делать такие детали одинаковыми и пригодными для оружейной работы. Для простой оружейной диковинки совпадений набиралось многовато.

Вернье тридцать лет жил комиссиями и знал этот род молчания лучше многого другого: так молчат не о пустяках, так молчат о деньгах, и о деньгах больших. А всё, что стоит больших денег и притом стреляет, рассудил он, пододвигая лист, заслуживает хотя бы короткой приписки в донесении. Хотя бы для того, чтобы там, на другом конце, кто-нибудь, кому виднее, решил, что это мусор, и вычеркнул. Вычёркивать должен покупатель, а дело лавки — выставить товар на прилавок.

И он дописал, внизу листа, ровным почерком, отделив от военного чертой:

«К сему присовокупляю. В одном английском пистолете дорогой работы обнаружена при затравочном отверстии вставка из белого металла, называемого платиною. По словам здешнего оружейного мастера, металл сей переносит пороховой огонь и разгар значительно лучше железа.

Сырая платина происходит преимущественно из золотых промывок испанской Америки. Обработка её известна и во Франции, однако английская выделка, по мнению мастера, отличается постоянством и пригодна для оружейной работы.

Сказывают, ковкий металл поступает лондонским мастерам от одного учёного, способ же приготовления сохраняется в тайне».

Вернье перечитал написанное, посыпал бумагу песком и спустя несколько мгновений стряхнул его обратно в песочницу. Основную часть листа занимали магазины, полки, назначения и слухи из военного ведомства. Всё то, ради чего подобные сведения обычно и уходили на восток.

Приписка о белом металле теснилась внизу, отделённая чертой от остального текста. По сравнению со всем, что стояло выше, она выглядела почти посторонней. Огюст ещё раз пробежал приписку глазами: английский пистолет, платиновая вставка, неизвестный лондонский мастер. Ничего, что требовало бы от него дальнейших действий. Он сложил лист и убрал его до отправки.

Из всего написанного за вечер именно приписку о белом металле Вернье