Корни Империи - Илья Коралин

Труднее всего в его ремесле было не притворяться очарованным, а не быть им. За грушами и кофе император вскользь посетовал, что Россия дурно исполняет условия континентальной торговли, пропускает суда под нейтральными флагами и что друзьям следовало бы быть внимательнее друг к другу. Сказано было легко, почти доброжелательно. Чернышёв ответил в том же тоне и запомнил каждое слово.

Он придвинул чистый лист и свёл перемены в несколько строк: части, новые батальоны, лошади, артиллерийские парки, магазины на Одере. Вывода писать не стал. В Петербурге имелись люди, которым по должности полагалось делать выводы; его дело состояло в другом — доставить факты прежде, чем они успеют устареть.

За окном, за портьерами, начинало сереть. Захар неслышно внёс кофе и так же неслышно исчез. В восьмом часу в дверь с чёрного хода стукнули условным стуком — два и один, — и Захар впустил человека, которого в доме звали книжником, хотя книг он не читал отродясь.

Книжник был невысок, полноват и ничем не примечателен. В Париже он держал комиссионную контору — поручения, доставка, переписка для неграмотных. До Чернышёва исполнял те же негласные комиссии для людей, чьих имён Чернышёву знать не полагалось.

— Ваш человек просит прибавки, — сказал книжник, принимая от Захара стакан вина и согревая о него ладони. — Передал через своего: труды растут, а зима дорога.

Александр Иванович продолжал сводить цифры.

— Труды действительно растут. Прибавьте.

Книжник поднял глаза от стакана.

— Не спросив, сколько?

— Вы знаете, сколько.

Тот вздохнул, глядя в стакан.

— Дорого выходит, господин полковник. За несколько столбцов цифр платим, как за хорошую картину.

Чернышёв поставил точку в строке.

— Не за цифры. За уверенность, что они настоящие.

Книжник некоторое время рассматривал след вина на стенке стакана, затем кивнул.

Этого человека Чернышёв не искал. Он получил его вместе с парижским делом — как получают от предшественника шифр, адрес или незаконченный счёт.

Контора, условные стуки, старые маршруты существовали прежде, чем Александр Иванович впервые принял книжника у себя. Кто свёл первых людей, кто назначил первую плату, кто придумал условные имена, он уже не знал. Некоторые письма, приходившие по старым каналам, были помечены знаком, значения которого Чернышёв так и не выяснил.

Однажды он спросил об этом старого чиновника посольства. Тот только вздохнул:

— Это ещё до вас, полковник. И, бог даст, будет после.

Тогда ответ показался Чернышёву стариковской воркотнёй. Теперь он понимал его иначе.

— Вот это уйдёт нынче же, — сказал он, передавая книжнику запечатанный конверт.

Внутри лежало обычное на вид коммерческое письмо к франкфуртскому негоцианту. Несколько нужных цифр Чернышёв вплёл в цены и сроки поставки. Полную выжимку он отправит отдельно, дипломатическим курьером.

— И прибавьте столбцовому. Он того стоит.

Книжник спрятал конверт куда-то в необъятность своего сюртука, допил вино и ушёл через чёрный ход — в утренний Париж, где уже гремели по мостовым первые телеги.

Чернышёв сел зашифровывать выжимку. Работа шла медленно. Лексикон — небольшая книга в глухом переплёте, без надписи на корешке — превращал слова в числовые группы. Александр Иванович писал их столбцами, проверяя каждую дважды. Через полчаса Магдебург, Позен, пятьсот штыков и магазины на Одере превратились в ровные группы цифр. Чернышёв ещё раз сверил группы с лексиконом, сложил лист, запечатал пакет и позвал Захара.

— Фельдъегеря. Нынче же.

Захар забрал пакет. Через час он уже уйдёт на восток — Франкфурт, Дрезден, Варшава, Петербург. Через три недели, если дорога не задержит курьера, эти цифры снова станут Магдебургом, Позеном, артиллерией и овсом уже на петербургском столе.

За портьерами стоял уже белый день. Через три часа Чернышёва ждали в Венсене на смотре новой конной батареи, вечером — на рауте у морского министра Декре. После бессонной ночи зеркало показывало человека куда менее свежего, чем требовал сегодняшний смотр.

— Захар.

Денщик появился в дверях.

— Разбуди через два часа.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

Чернышёв ещё раз посмотрел на себя в зеркало. Через несколько часов ему предстояло восхищаться французской артиллерией. И восхищаться он собирался совершенно искренне.

* * *

Париж, февраль 1812 года.

Приказ был составлен в выражениях самых лестных. Полковнику Чернышёву надлежало доставить императору французов письмо государя, принять ответное, буде таковое последует, и незамедлительно возвращаться. Присутствие его признавалось необходимым при особе Его Величества. Чернышёв понял приказ правильно: его отзывали, и своевременно.

Лакей в одном доме, где он бывал запросто, начал слишком старательно не смотреть в его сторону. Знакомый чиновник министерства иностранных дел, прежде болтливый, как сорока, дважды кряду перевёл разговор с военных материй на оперу.

Возле его дома объявился точильщик, ходивший со своим колесом по их улице с частотой, которой не оправдало бы и целое предместье тупых ножей.

На большом обеде герцог Ровиго поднял на него глаза поверх бокала и улыбнулся. Ничего особенного — кроме того, что прежде Савари за столом Чернышёва словно не замечал. Александр Иванович улыбнулся в ответ и продолжил разговор с соседом.

Прощальная аудиенция в Тюильри вышла долгой и почти сердечной. Император был в духе, много ходил по кабинету, говорил о будущем Европы, передавал брату Александру уверения самые тёплые — и между этими уверениями, остановившись у камина, произнёс с внезапной простотой, глядя в огонь: «Надеюсь, нам не придётся воевать. Это была бы война, которой не хотел бы я и не хочет ваш государь; но обстоятельства бывают сильнее государей». Чернышёв поклонился и отвечал, что убеждён в миролюбии обоих монархов.

В приёмной, пока полковник ждал пакета, адъютанты наперебой жалели, что двор лишается лучшего танцора. Он легко дал слово, хотя сам уже думал о людях, которых оставлял в Париже.

Последние трое суток были отданы не сборам — сборы заняли час, — а закрытию книг. Собственные бумаги он жёг в ночь перед отъездом, в кабинете с задёрнутыми портьерами, и Захар выносил золу вместе с каминной, перемешав.

Жечь пришлось немногое. Имена, адреса, условные знаки и старые маршруты Чернышёв держал в памяти. Теперь это впервые раздражало: память нельзя было передать преемнику вместе с делами.

С книжником он виделся в последний раз за два дня до отъезда, в задней комнате кофейни у Пале-Рояля, где круглый человек имел привычку завтракать.

— Вы уезжаете, — сказал книжник.

— Уезжаю. Поэтому слушайте внимательно. С сегодняшнего дня работу прекращаем. Никаких листов, никаких встреч, никаких новых поручений.

Чернышёв положил на стол свёрток.

— Здесь деньги на год вперёд. Всем по прежней росписи. Вам отдельно.

Книжник накрыл свёрток ладонью.

— А если