Корни Империи - Илья Коралин

Кавелин слушал молча. Обручев предлагал взять на себя именно ту часть дела, которая лаборатории только мешала: ведомости, объяснения и случайные вопросы по расходам.

— Анна Сергеевна?

Она чуть подумала.

— Если от меня потребуется только выписка по фактическому расходу, я буду благодарна вам, сударь.

— Только она, — заверил Обручев. — Ваши журналы мне не нужны. Я всё равно в них ничего полезного для казначейства не пойму, а притворяться учёным в мои годы поздно.

Бекетов откинулся от стола и медленно выдохнул.

— С этим я спорить не стану.

— Видите, Александр Павлович, мы сегодня оба делаем открытия!

— Договорились, — произнёс Кавелин, приняв решение. — Анна Сергеевна подаёт вам выписку к первому числу каждого месяца. Остальное ведёт ваша канцелярия.

— Именно так.

Обручев собрал бумаги, но перед тем, как закрыть папку, задержал взгляд на столе Бекетова. Там лежали несколько блюдец с разделённым шлихом: крупная фракция, мелкая, почти чёрная тяжёлая пыль.

— Новая работа?

Кавелин едва заметно кивнул Бекетову.

— Старая работа, только мы слишком поздно поняли, что сырьё может отличаться внутри одного мешка.

Обручев подошёл ближе и посмотрел на разложенные пробы.

— Это усложняет дело?

— Не совсем, Иван Платонович. Но это хотя бы объясняет, почему оно не желает упрощаться.

Обручев осторожно взял одно блюдце двумя пальцами за край, не касаясь содержимого.

— Нам нужны уже не столько партии, сколько происхождение каждой пробы, — вмешалась Анна. — Где именно её отобрали, с какой промывки, из какой руды.

Иван Платонович поставил блюдце на место.

— Тогда составьте перечень того, что требуется.

Кавелин поднял на него глаза.

— Через вашу канцелярию?

— Именно. Письмо «пришлите побольше уральского шлиха» даст вам ещё два ящика той же загадки. Если нужны раздельные пробы, это следует указать до отправки. Передайте перечень мне, я проведу его обычной перепиской без лишнего любопытства на местах.

Он застегнул папку.

— Благодарю вас, Иван Платонович.

— Александр Павлович, Анна Сергеевна. Если следующая партия окажется удачной, прошу считать моей заслугой только скорость доставки. За металл отвечайте сами.

— Это нечестно, — заметил Бекетов. — В случае успеха вы останетесь ни при чём.

— Переживу. Мне будет достаточно, если ящики приедут вовремя.

Обручев поклонился и вышел. Кавелин убрал копию отношения во внутренний карман, а Анна вернулась к блюдцам.

— И всё-таки три недели, — мрачно сказал Бекетов.

Пётр Алексеевич покачал головой.

— Работайте, Александр Павлович. И составьте перечень для Обручева, пока помните, чего именно вам не хватает.

— Я отлично помню. Шлиха, — буркнул Бекетов.

Анна улыбнулась.

— Терпения вам не хватает, Александр Павлович.

Бекетов посмотрел на неё с явным неодобрением и снова потянулся к блюдцам.

Глава 8. Цифирь Европы I. Чужие бумаги

«Молчание было первой и самой священной их обязанностью»

Из протокола процесса Мишеля Мишеля, 1812 год

Париж, февраль 1811 года

Господин Мишель давно служил в военных канцеляриях и за эти годы усвоил о государственной службе одну истину, которой не найти ни в одном уложении: империи приходят и уходят, а ведомость остаётся.

Он пережил на своём веку четыре присяги. Присягал королю — недолго и по молодости; присягал республике, единой и неделимой. Присягал консульству и, наконец, империи. Всякий раз за присягой следовало одно и то же — новые шапки на бланках, новые орлы на печатях. Но не менялись столбцы цифр, которые кто-то должен был сводить, проверять и переписывать набело.

Мысль о неизменности ведомостей особенно утешала в дни, когда жалованье запаздывало, а дрова дорожали. В нынешнем феврале они дорожали безбожно.

Утром, шагая от своего жилья на улице Сен-Доминик к министерству, он думал о вязанке дров: у торговца на углу она вздорожала против декабря ещё на два су. Прачка тоже подняла цену, сославшись на дороговизну мыла. На что сослаться человеку, которому казна из года в год платит одно и то же жалованье, господин Мишель не знал.

Утро стояло серое, стылое. Над Сеной висел туман пополам с дымом, мостовая была скользкой от ночной измороси. Навстречу торопились чиновники, писаря, рассыльные, пряча подбородки в воротники.

В министерстве было немногим теплее, чем на улице. Экономия на дровах имела здесь характер государственного принципа: топили с утра и понемногу, и до полудня чернила в дальних комнатах густели, а служащие работали, не снимая шерстяных митенок.

В коридорах пахло мокрой шерстью, печным чадом и старой бумагой. За долгие годы Мишель перестал замечать этот запах.

Теперь Мишель служил в одном из отделений Военной администрации. Работа стала спокойнее и, по его мнению, заметно глупее. Когда-то через его руки проходили сведения о движении войск: полки, пополнения, лошади, дороги, переходы между депо. Теперь армия появлялась в его бумагах преимущественно после того, как уже куда-нибудь прибыла. Прежнюю службу он, однако, помнил превосходно: номера полков, расположение депо, порядок прохождения рапортов и людей, оставшихся в прежнем бюро.

Каждые две недели в бюро движения войск сводили состояние армии: где стоит соединение, сколько людей налицо, сколько в госпиталях, сколько лошадей и какие части переменили место. Затем сведения переписывали в особую книгу и отправляли наверх.

В разговорах служащие называли её просто книжкой. В заголовках значилось серьёзнее: livret de situation. Господину Мишелю она была интереснее половины книг, когда-либо изданных во Франции.

Утро прошло обыкновенно. Привезли почту из южных депо. Молодой Леблан, копиист, переписывая ведомость, опять вывел семёрку так, что она глядела единицей. Господин Мишель, отчитывая его, в двадцатый раз изложил своё убеждение, что дурной почерк в военном ведомстве опаснее дурного пороха, ибо от пороха гибнет рота, а от почерка — армия.

Леблан слушал с почтительной скукой молодости. В одиннадцатом часу приходил офицер из соседнего управления — уточнять сведения о ремонтных лошадях. Мишель выдал справку и заставил офицера расписаться в журнале.

В полдень служащие ели кто принесённое из дому, кто купленное в харчевне напротив. Говорили о ценах, лотерее и последних слухах из Испании.

К третьему часу пальцы Мишеля были в чернилах, и ноготь на указательном, надломленный ещё на прошлой неделе о проволочную дверцу шкафа, цеплялся за сукно рукава.

Вскоре дверь открылась, и в комнату заглянул молодой служитель из бюро движения войск. Под мышкой он держал плоский кожаный портфель, заметно дороже всего остального на нём. Мишель сперва заметил портфель и только потом посетителя.

— Мирабо.

Молодого человека звали Мозесом. Прозвище пристало к нему несколько лет назад, пережило двух начальников и теперь употреблялось в коридорах куда чаще фамилии. Он вошёл, но дальше порога не пошёл, придерживая портфель у