Корни Империи - Илья Коралин

раз разбирали остатки уральской партии: на столе стояли чашки со шлихом, рядом лежали раскрытые мешки, Анна сверяла пометки в журнале, Бекетов отделял одну пробу от другой, а Кавелин у дальнего края стола просматривал принесённую утром расходную ведомость.

Иван Платонович остановился у двери, поздоровался и, прежде чем пройти к столу, оглядел помещение.

— Александр Павлович, до меня дошли удивительные сведения о ваших успехах!

Бекетов продолжал пересыпать шлих из чашки на лист бумаги.

— Если из департамента, Иван Платонович, то сведения, вероятно, прежде прошли через три канцелярии и успели состариться.

— Напротив. Эти пришли совсем иной дорогой, потому и сохранили свежесть.

Кавелин поднял глаза от ведомости. Обручев подошёл к столу.

— Говорят, вы теперь достаёте из печи уже вовсе не металл, а стекло. Причём стекло с характером: ударишь по нему, а оно ещё и отвечает.

Бекетов перестал пересыпать шлих. Кавелин ответил первым:

— Молодые воспитанники Горного корпуса, Иван Платонович, обладают редким даром. Чего сами не увидят, то услышат от приятеля, а чего не услышат, то к вечеру исправят собственным воображением.

Обручев перевёл взгляд на него и слегка развёл руками.

— Пётр Алексеевич, я с вами совершенно согласен. Если верить всему, что рассказывают воспитанники, в подвалах Корпуса давно следовало бы искать алхимиков, французских шпионов и по меньшей мере один вход в преисподнюю.

Бекетов невольно усмехнулся.

— Однако название получилось славное, — продолжил Иван Платонович. — «Поющее стекло». А на днях я услышал уже другое. Кто-то из ваших молодых людей, видно, решил, что открытию без имени существовать неприлично.

Он повернулся к Бекетову.

— «Стекло Бекетова».

Александр Павлович поднял голову так быстро, что Кавелин сразу это заметил.

— Как вы сказали?

Обручев улыбнулся.

— «Стекло Бекетова». Именно так, не знаю, кто первый придумал, но название уже ходит.

Бекетов опустил глаза к шлиху, но улыбку спрятать уже не успел. Кавелин это заметил и ничего не сказал. Он почувствовал короткий укол досады. Вот, значит, что задело Александра Павловича. Собственное имя рядом с результатом, которого он добивался уже почти девять месяцев. Пётр Алексеевич решил вернуться к этому позже.

— Название и впрямь громкое, — произнёс Пётр Алексеевич, возвращая разговор туда, где предпочитал его держать. — Народ у нас за словом в карман не ходит, а Александр Павлович, полагаю, переживёт внезапную известность. Однако разочарую вас, Иван Платонович: стеклодувного заведения мы здесь не открывали. Работа по-прежнему касается артиллерийских металлов.

Обручев повернулся к нему.

— Я и не сомневался! Слух на то и слух, чтобы к крупице правды прибавить фунт украшений.

Он снова взглянул на Бекетова, но уже без улыбки, скорее с обычным деловым любопытством.

— И всё же девятый месяц идёт, что у вас теперь есть на самом деле, Александр Павлович? Не для слухов, для человека, которому приходится объяснять ваш уголь, кварц и перевозки в ведомостях.

Бекетов провёл ладонью по краю стола, стирая приставшую серую пыль.

— Есть один результат, который мы пока не умеем воспроизводить по приказу. Несколько раз удалось приблизиться. В остальных случаях металл ведёт себя так, словно никакого результата прежде не существовало.

— Состав меняете?

— Меняли всё, что могли менять разумно. Жар, время, количество добавок, порядок работы. Теперь подозреваю, что слишком долго считал одинаковым само сырьё.

Обручев посмотрел на чашки, расставленные по столу.

— Поэтому оно у вас разложено, словно аптекарские порошки?

— Именно поэтому.

— И что требуется?

Бекетов хотел ответить, но Кавелин опередил его:

— Пока требуется следующая уральская партия. А затем, вероятно, более точные сведения о происхождении отдельных проб.

Иван Платонович несколько секунд молчал, затем открыл принесённую папку.

— Тогда, кажется, я приехал вовремя!

Он вынул сложенный лист.

— Потому что следующая партия у вас есть. Только находится она не здесь.

Бекетов сразу забыл и о «поющем стекле», и о собственном имени.

— Где?

— В Рыбинске. Уже третью неделю.

— Почему стоит?

— Потому что пристань забита казённым хлебом и военными грузами. Ваши ящики идут как обычные образцы для Горного корпуса и в очереди ничем от прочего частного груза не отличаются.

Бекетов нахмурился, прикидывая, сколько ещё придётся ждать.

— И сколько они ещё там простоят?

— Если ничего не делать, этого я вам обещать не возьмусь. Поэтому я уже похлопотал. Сегодня утром отправлено отношение рыбинскому смотрителю. Груз следует по статье опытов над артиллерийскими металлами и подлежит пропуску при первой возможности. Моей подписи достаточно.

Кавелин взял бумагу и внимательно прочёл.

— Гурин видел?

— Нет. Здесь его решение не требуется. Я не стал отнимать у господина директора время на дело, которое входит в мои обязанности.

Бекетов подошёл ближе.

— И когда ждать?

— Если вода не подведёт, недели через три. Точного срока я вам обещать не берусь; могу обещать лишь, что в Рыбинске они больше лежать не будут.

— Три недели? У меня шлиха на неделю…

Александр Павлович посмотрел сначала на бумагу, потом на Обручева.

— Я знаю.

— Знаете, откуда?

Иван Платонович спокойно положил ладонь на папку и ответил.

— По вашей августовской ведомости расход виден достаточно ясно.

Бекетов провёл ладонью по волосам и отвернулся к мешкам.

— Прекрасно. Мы месяц пытаемся понять, что происходит с сырьём, и как только начинаем хотя бы задавать правильные вопросы, сырьё заканчивается.

— Александр Павлович, — вмешался Кавелин, — Иван Платонович здесь вряд ли виноват в состоянии рыбинской пристани.

— Я его и не обвиняю, я обвиняю Рыбинск.

Обручев выслушал его без возражений.

— Потому я и поторопился с отношением. Без него я вообще не рискнул бы назвать срок: ящики могли пролежать в Рыбинске до конца навигации.

Кавелин сложил бумагу.

— Вот это уже существенно.

Бекетов помолчал, всё ещё глядя на почти пустой мешок.

— Тогда, пожалуй, сегодня я впервые готов благодарить канцелярию.

Обручев засмеялся.

— Александр Павлович! Только прошу вас, никому об этом не рассказывать. Репутация ведомства пострадает!

Даже Анна Сергеевна улыбнулась. Кавелин поймал себя на желании поблагодарить Обручева теплее, чем позволяла обычная служебная вежливость.

Иван Платонович, улыбаясь, перешёл к следующему вопросу.

— Есть ещё одно предложение.

Бекетов посмотрел на него с подозрением.

— После Рыбинска я почти готов слушать.

— Тогда пользуюсь редким случаем.

— Предложение у меня к вам такое, — продолжил Обручев, переводя взгляд на Кавелина. — Отныне сводные расходные ведомости лаборатории возьмёт моя канцелярия.

Бекетов поморщился.

— Вы хотите отнять у меня последнее удовольствие?

— Судя по вашему почерку, Александр Павлович, удовольствие до сих пор получал только казначей.

Анна прикрыла рукой улыбку. Обручев продолжил уже серьёзнее:

— Военное время делает людей бережливыми даже к чужим деньгам. Осенью проверки станут чаще, особенно по опытным работам. Ваша лаборатория расходует много угля, получает уральское сырьё и имеет весьма расплывчатое назначение по ведомости.