Корни Империи - Илья Коралин

Кавелин отложил канцелярский лист в сторону, снял с полки, из-за скучных корешков горных ведомостей, книгу без надписи на переплёте, положил рядом чистый лист, очинил перо и начал.

Работа эта была из тех, что не терпят ни спешки, ни догадки. Группа за группой: найти соответствие в разборной книге, выписать знак или слово, сверить, перейти к следующей. Перо скрипело, за окном по Двадцать первой линии проехали, повизгивая полозьями, первые дровни, в печной трубе тянуло и постанывало.

Кавелин разбирал цифирь без спешки, не пытаясь угадывать слова раньше времени.

«Пётр… Алексеевич…» … «лондонском… мастере…»

Он записал их, снова сверился с лексиконом и продолжил, запретив себе забегать вперёд. К десятому слову рука работала уже сама, а голова, вопреки всей выучке, читала вперёд, поверх пробелов, и то, что она там прочитывала, было устроено занятно — Кавелин оценил устройство прежде, чем смысл.

Депеша была писана условно ещё до цифири. Чиновник, перелагавший её в числа при государевой квартире, видел перед собою странную, но вполне безобидную материю: белый металл, лондонского мастера, давний декабрьский разговор. Даже разобрав цифирь без дозволения, посторонний получил бы слова, но далеко не весь их смысл.

Летом, когда после нападения на Бекетова он мучил донесение государю, упирался в ту же задачу. Открытое письмо опасно. Официальная цифирь прячет содержание от чужих, но показывает его своим, ибо кому-то надлежит превратить слова в числа. Тогда он остановился на условном слоге.

Александр воспользовался тем же принципом, только осторожнее: цифирь скрывала письмо от чужих рук, условный слог — от тех, кто имел право разобрать саму цифирь.

К девятому часу депеша лежала перед ним вся, переписанная набело его собственной рукой. Письмо возвращало к декабрьскому разговору о Волластоне, но теперь рядом с именем английского мастера стояла последовательность, которой прежде не было: кислоты, порошок, давление, жар и молот.

Государь просил проверить не рецепт, а порядок. Отдельно, через Егора Дмитриевича, узнать о тяжёлых примесях в российских золотых промывках. Без огласки и без общего распоряжения.

Кавелин положил лист. О Волластоне он уже знал: англичанин умел получать ковкую платину. Новым оказалось другое — работу с металлом начинали задолго до печи. Сначала сырьё подвергали действию кислот, переводили в раствор, затем возвращали в виде порошка и лишь после этого соединяли давлением, сильным жаром и молотом.

Последние месяцы они всё дальше отступали от самой плавки, проверяя уже не только тигель и добавки, но партии сырья и место его добычи. Теперь приходилось смотреть ещё раньше — на то, что происходило с материалом до лаборатории.

«… получает ковкий белый металл не плавлением…»

Кавелин вернулся к этим словам. Печь у Волластона никуда не исчезала; исчезала необходимость начинать с общего расплава. Пётр Алексеевич был чиновником, а не металлургом и цену собственным догадкам в этих материях знал.

Второе поручение государя было не менее важным. «Есть ли основание искать подобную тяжёлую примесь в наших золотых рудах и промывных остатках».

Кавелин снова посмотрел на карту Урала. При золотых работах пески промывали и прежде, хотя никто ещё не строил на них отдельного большого промысла. Если вместе с золотом в американских песках остаётся тяжёлое белое зерно, вопрос следовало поставить проще: попадалось ли такое зерно нашим людям?

Спрашивать следовало не о платине, а о самом процессе промывки: какие тяжёлые остатки задерживаются на вашгерде, что рабочие выбирают руками и что обычно уходит в бесполезный сор. Такой вопрос можно было послать на Урал, не разбудив половину ведомства.

И последняя строка: «Узнайте через…»

Егор Дмитриевич знал о деле с первого дня. Придумал вместе с Кавелиным ведомственную оболочку, подписывал деньги и распоряжения. Закрывал глаза там, где директору по должности полагалось смотреть особенно внимательно. Но настоящий объём работы Кавелин всё это время отмерял ему порциями: достаточно, чтобы помочь, недостаточно, чтобы тайна получила ещё одного полного хозяина.

Теперь государь сам назвал Егора Дмитриевича. Насколько далеко посвящать его в дело, Александр не указал; решать это предстояло Кавелину.

Чтобы спросить десятки людей о тяжёлых остатках золотых работ и получить ответы ещё до лета, полномочий чиновника по особым поручениям уже не хватало: требовался директор департамента.

Он сжёг черновик разбора в печи, проследив, чтобы лист прогорел до пепла, беловую запись и цифирные листы убрал туда, где им полагалось жить. Потом отпер дверь и позвонил.

Пока слуга чистил шинель, Кавелин перебирал возможные места встречи. На той неделе Егор Дмитриевич собирался на Монетный двор по делу о пробах; Кавелин знал об этом из канцелярских разговоров.

Чиновнику особых поручений вполне естественно было сопровождать директора департамента в казённое место. Отдельной встречи назначать не требовалось, а среди шума мастерских разговор едва ли кто услышит.

* * *

Петербург, Монетный двор в Петропавловской крепости, спустя несколько дней.

Через Неву ехали по льду, наезженной зимней дорогой к крепости. Глядя из возка на приближающийся шпиль, Кавелин вспомнил, что год с небольшим назад уже ехал этим путём к Гурину.

Тогда от него требовалось найти людей и дать делу законный ход. Теперь он снова ехал через ту же реку и вёз Егору Дмитриевичу следующую часть того же дела.

В цехах Монетного двора грохотало так, что удары прессов отдавались в ноги. За стеной визжала сталь, где-то с сухим звоном ссыпался металл. Воздух был горячий, тяжёлый от угольного дыма, масла и кислого духа пробирных работ.

Рабочие оборачивались на проходившее начальство, кланялись и сразу возвращались к делу. Никто ради директора департамента станка не останавливал, и Петру Алексеевичу такой порядок нравился.

Гурин шёл по цехам со здешними чиновниками, останавливался у печей и весов, спрашивал о пробах, расходе и выходе металла. Ответы он сверял с тем, что прежде видел в ведомостях.

Кавелин шёл немного позади, в разговоры здешних чинов не вмешивался и отвечал лишь тогда, когда Гурин обращался к нему.

У пробирной части задержались дольше. Егор Дмитриевич потребовал последние пробы, и здешний чиновник принялся раскладывать перед ним записи и чёрные черепки с крошечными зёрнами очищенного серебра. Пётр Алексеевич смотрел на них с невольным интересом. Пробирщик заранее знал, что именно должен отделить от примесей. Им с Бекетовым уже год приходилось работать в обратном порядке: сперва получить странный результат, а потом выяснять, что его вызвало.

Обход кончился в третьем часу пополудни. Свиту отпустили, а здешний начальник предоставил гостям комнату при пробирной части. Здесь было тепло