"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

колёса медленно перемалывали сухую землю, поднимая за собой густую серую пыль. Наш извозчик крикнул вознице, принял вправо и обогнал телегу именно в том месте, где пыль стояла плотнее всего. Я успел отвернуть лицо. Мундир отвернуться не смог.

Серое облако прошло по рукаву, груди и коленям. Часть пыли ушла дальше, часть решила сопровождать меня до собора. Я провёл ладонью по сукну и оставил на нём длинный след. Пришлось остановиться. Ещё несколько таких улучшений могли превратить парадный мундир в наглядную историю моего пути от дома.

На следующем повороте навстречу проехала карета. За ней двигались ещё две коляски и открытые дрожки. Лошади били копытами по сухой дороге, колёса поднимали новую пыль. К тому времени, когда показалась соборная площадь, нижняя часть мундира приобрела тот же оттенок, что сапоги, сиденье и большая часть города. Ночью я мог не чистить его вовсе.

Эта мысль не принесла огорчения. Напротив, избавила от необходимости жалеть о результате. Город взял мой вечерний труд, смешал с дорожной пылью и вернул в виде вполне местного парадного вида. У некоторых господ, прибывавших к собору, сапоги и полы мундиров выглядели немногим лучше. Разница состояла в том, что возле их экипажей уже двигались слуги с щётками и платками, а мой извозчик интересовался только платой.

Я рассчитался и отошёл к краю площади. Смахивать пыль руками больше не стал. Вчера я приготовил три объяснения для неидеального платья. Дорога успела сделать все три ненужными: пятна теперь терялись среди свежей пыли, а складки выглядели естественным следствием поездки. Если кто-нибудь спросит, почему новый наследник Михаила явился в таком виде, можно было ответить правду: приехал из дома.

К собору сходились люди. Экипажи останавливались один за другим; из них выходили чиновники в мундирах, военные, пожилые и молодые господа, дамы в светлых летних платьях и шляпках. Возле ступеней каждый на несколько мгновений замедлялся. Мужчины приветствовали знакомых, женщины ждали спутников, служители отводили экипажи дальше. Общество собиралось не беспорядочной толпой, а уже готовыми кругами, в которых каждому было известно, возле кого остановиться и кому достаточно поклониться издали.

Мне не было известно ничего. Я выбрал простейший порядок: не торопиться, не искать глазами помощи и входить вслед за людьми моего возраста и положения. В прежней жизни перед выходом к большой аудитории я всегда знал первую фразу, место на сцене и точку, куда смотреть в первые секунды. Здесь сцены не имелось, но двенадцать тысяч зрителей были бы легче сотни людей, способных помнить Алексея.

У ступеней на меня впервые посмотрели дольше, чем требовала случайность. Пожилой господин в мундире начал поворачивать голову ещё до того, как я приблизился. Рядом с ним стояли две дамы; одна продолжала слушать собеседника, другая перестала. Я прошёл мимо, поклонившись настолько сдержанно, чтобы жест можно было принять и за приветствие, и за общее уважение к присутствующим.

За спиной произнесли мою фамилию. Я не обернулся. Человеку, прожившему пять лет в Америке, полагалось привыкнуть к тому, что его узнают не сразу. Человеку, вернувшемуся в губернский город два дня назад, не полагалось хватать каждого шепчущего за рукав и выяснять, откуда тот получил сведения.

В соборе я встал среди остальных дворян. Сам молебен прошёл торжественно. Я внимательно следил за порядком службы, крестился и кланялся вместе со стоявшими рядом, стараясь ничем не нарушить общего благоговения. Через несколько минут движения перестали требовать отдельного решения, и я смог спокойно слушать.

Когда служба окончилась, люди не сразу направились к выходу. Сначала пришло лёгкое движение, затем тихие приветствия и ожидание тех, с кем собирались покинуть собор вместе. Я не пытался пристроиться к чужому кругу и вышел один.

Снаружи солнце ударило в глаза. Площадь уже наполнялась экипажами, голосами и движением. Люди расходились медленнее, чем сходились перед службой. Теперь никто не боялся опоздать, зато каждый имел возможность увидеть остальных.

У соборных дверей я попал под первый настоящий осмотр губернского общества. Мужчины смотрели на меня открыто. Одни задерживали взгляд на мундире, другие — на лице, третьи явно пытались сопоставить меня с каким-то своим прежним воспоминанием. Их интерес ко мне имел практический оттенок: я — наследник Михаила Андреевича, новый хозяин его дома и типографии, человек, пять лет проживший за океаном. Каждый из этих пунктов мог означать для меня деньги, связи или будущую неприятность.

Дамы смотрели иначе. Некоторые отворачивались прежде, чем я успевал поймать взгляд, а затем снова поворачивались, когда считали, что я уже прошёл. Другие не скрывали любопытства. Особенно внимательно меня рассматривала группа возле светлой коляски: пожилая дама, две женщины помоложе и девушка, стоявшая немного позади. Пожилая оценивала весь комплект — от высокого воротника до пыльных сапог. Молодые задержались на лице. Девушка посмотрела лишь один раз, но дольше остальных.

Я вспомнил вчерашнее отражение с зелёными очками и томагавком. Для него обществу пришлось бы искать особое объяснение. Сегодня хватало мундира, молодого лица и слова «Америка», которое уже переходило от одной группы к другой.

— Ветров.

— Пять лет.

— Из самой Америки.

Отдельные слова долетали сквозь общий шум. Остальное люди достраивали без моей помощи. В этом они ничем не отличались от любой аудитории: неизвестность тяготила человека меньше, чем пустое место в хорошем рассказе. Стоило дать имя, отсутствие и дальнюю страну — и каждый начинал собирать собственную версию.

Я мог попытаться выглядеть скромным путешественником, утомлённым дорогой и семейной утратой. Это соответствовало обстоятельствам, но плохо сочеталось с интересом, который уже возник. Можно было извиняться глазами за пыльный мундир, неловко поправлять воротник и показывать, что местное общество пугает меня больше Атлантики. Вместо этого я перестал трогать рукав.

Плечи мундир и без того держал прямо. Мне оставалось не мешать ему. Я чуть медленнее обвёл взглядом площадь, задержался на экипажах, на офицерах у ступеней, на дальней улице. Не искал знакомых, не оглядывался на шёпот и не торопился уйти. Молодой человек, недавно вернувшийся из американской прерии, едва ли должен был смущаться от внимания нескольких губернских дам.

Покорять дикий Запад мне никогда не приходилось. Зато я семнадцать лет работал с людьми, которые хотели видеть