Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

снова стал голосом Гнезда, сухим и точным. — Ты обвинишь Ветряных в порче обычая. Одной старой кожи для примирения хватило бы, если Вейр признает ошибку. Он не признает. Тогда придётся доказать умысел: кто укоротил строку, когда её начали петь так перед Кругом, почему копии решений открывает один и тот же знак.

Отец провёл пальцем по краю бирки.

— И ещё придётся доказать собственную силу. Вейр скажет, что полная строка разрешает дополнительную скорлупу лишь тому, кого Поле увидело при старших. Он потребует свидетельство. Если ты скажешь при всех, что Ветряные десятки лет пели Кругу половину строки, а доказать силу не сумеешь, выйдет, что ты оболгал старший род перед семью очагами. За такое здесь не извиняются. Такое помнят поколениями, и счёт потом предъявляют всем Громовым разом, от деда до последнего вылупка.

Он вернул бирку в связку, затем поправил её так, чтобы имя оставалось видно.

— Пойми, что именно ты понесёшь завтра, — сказал он тише и убрал руку от связки. — Камень сомнения — это спор. Его решают словами, уплатой, в худшем случае потерей права. А обвинение в порче обычая — это уже почти объявление вражды. После такого роды перестают ездить друг к другу без оружия, а через зиму-другую кто-нибудь поднимает звено в воздух. Ты хотел избежать войны, уйдя с плато. С этим ты её можешь начать.

Кремень, сидевшая в дедовом кресле, наклонила голову.

— А себя ты им чем покажешь? — спросила она. — Кожу на камень положить нехитро. Строка-то не про всякого, она про того, кто Поле слышит. Что ты слышишь, чем докажешь?

Белые глаза смотрели в стену возле моего плеча. Старая ждала.

Я вспомнил строку: «если Поле его увидит при старших».

Дед видел меня в Ясной Степи. Рэн тоже входил туда и находил мои Нити. Кремень щупала два сердцебиения и знала про три связи. Возможно, этого хватит. Хотя Вейр наверняка назовёт их заинтересованными: дед возвращает внука, отец получает наследника, шаманка толкует собственное пророчество.

— Пока не знаю, — ответил я. — Додумывать сейчас не буду.

Кремень улыбнулась беззубым ртом.

— Вот это умнее половины старших. Они обычно сперва додумывают, потом песню подрезают, чтоб подошла.

Дед снял со стойки связку решений и положил рядом с кожей.

— Возьми, — сказал он мне. — Кожу тоже. До Круга они будут у тебя.

Я посмотрел на него. Старый свиток принадлежал дому. Бирки хранили решения многих лет, и выносить их из архива наверняка считалось серьёзным делом.

— Я разрешил другим вынести тебя за камень, не открыв эту дверь. Теперь дверь открыта. Бери.

Прощения он в этот раз не просил.

Рэн свернул кожу, обернул промасленной тканью и затянул ремешок. Делал это аккуратно, по-хозяйски, хотя в этом доме он давно жил гостем.

— Спать, — распорядился он. — До первого вылета осталось несколько часов. Утром Мерн проверит тебя. Если сердце продолжит сбиваться, на площадку Совета понесут на носилках.

— Хорошее начало для наследника, — хмыкнул я. Вышло злее, чем я хотел.

— Люди запомнят, что ты принёс камень сам. Каким способом ты добрался вместе с ним, Вейр постарается использовать. Пусть попробует. Иногда слабое тело помогает, если голос держится ровно.

Кремень поднялась из кресла. Волосы снова потянулись по полу.

— Кайр стучит, — напомнила она, проходя мимо нас. — Когда четвёртый дойдёт, кто-нибудь услышит. Хотелось бы, чтобы человек рядом оказался не совсем дурак.

— Ты знаешь, что произойдёт? — спросил я.

Она остановилась у двери.

— Знала бы — уже сказала.

С этим Кремень ушла.

Я забрал первый камень, свёрток с Песней и связку бирок. Дед нёс лампу до моей комнаты. У порога он передал её мне и задержался, глядя на кость с моим именем.

— Ясень вернётся с уступа до света, — сказал он. — Вейр спросит его при всех. Я не стану учить мальчика ответу.

— И правильно, — сказал я, хотя внутри что-то неприятно ёкнуло.

— Когда услышишь, что он скажет, может показаться, что лучше бы я его всё-таки научил, — сказал дед, и по тому, как он это сказал, я понял, что сам он уже примерно знает, что скажет Ясень.

— Тогда буду разбираться с тем, что услышу.

Дед кивнул и ушёл по коридору в темноту, лампу он оставил мне, и костяная рука ещё несколько раз глухо задела стену, пока шаги не стихли.

В комнате было холоднее, чем в Зале. Айра уже приготовила лежанку и поставила у стены кувшин с водой. На подушке лежал свёрнутый серый шарф. Платок был на месте, а шарф Айра, видно, положила, чтобы мне не тянуло холодом от стены в ухо.

Первый камень я положил у изголовья. Рядом устроил бирку со своим именем. Свиток остался на низком сундуке, чтобы я спросонья не лёг на него и не уничтожил главное свидетельство собственной задницей.

Я лёг и натянул мех до подбородка.

Оружие у меня появилось. Старая кожа доказывала, что Песню укоротили. Бирки показывали, как усечённая строка годами превращалась в решения Круга. Среди этих костей лежал мой собственный приговор. Этого хватало, чтобы ударить Вейра перед семью очагами.

Если удар окажется слабым, спор перейдёт к людям и драконам. Вейр уже приготовил слово о сером низе. Я принесу обвинение в порче обычая. Дальше каждый старший выберет, с какой стороны положить руку на оружие.

Война тогда станет моей тоже. Я сам вытащу её из хранилища и положу на общий стол.

Я закрыл глаза и потянулся по Нити.

Сухарь ответил сразу. Далёкое лиловое пятно спало сыто и тепло. Я удерживал его, пока сердце не стало биться ровнее.

Где-то за стеной, в комнате, где Мерн жёг родовик, пальцы Кайра, наверное, всё так же касались меха. Слышать этого я не мог, однако счёт всё равно шёл в голове сам.

Раз.

Пауза.

Два.

Ещё пауза.

Три.

Четвёртый удар снова не пришёл.

Интерлюдия

(Вейр)

Вейр вынес седло сам, ещё затемно, придерживая локтем свисающий ремень, чтобы пряжка не била по ступеням. Дом Ветряных стоял выше всех на плато, на длинном гребне, и сразу за его задней стеной начинались дозорные площадки — три плоских уступа над обрывом, откуда в ясную погоду просматривались северные пастбища и дорога к седловине. На ближнем уступе ночевали звери, которые уходили в дозор первыми, а под скальным навесом рядом с ними стояла седельная, низкая каменная клеть с жаровней, где хранили сбрую. Всю зиму там ночевал кто-нибудь из молодых дозорных: следил, чтобы жаровня не гасла, и поднимал дом, если с севера показывалось чужое крыло.

Сегодня у жаровни