Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

Ижевск притих. Все способные трудиться были на заводах, заводы работали в три смены. Город спешил дать фронту побольше авиапушек, пулеметов — «березинских» и «максимов», противотанковых ружей — «дегтяревских» и «симоновских», пистолетов.

На пустых улицах не гуляла молодежь, молчали репродукторы на столбах, даже собаки не лаяли. Прогулка кончилась тем, что Иван нарвался на патруль и долго объяснял, что он не какой-нибудь немецкий шпион или, еще того хуже, предатель Родины. К домишку, где он жил с товарищами, Иван попал только в третьем часу ночи.

При мысли, что придется пробираться наощупь, будить ребят, будить хозяйку, ему стало не по себе. Он сел во дворе на лавочку. Лавочка и вбитый в землю стол стояли под двумя березами. Березы уже понемногу теряли золотую листву.

— Ну, что, — сам себе сказал Иван. — Надо, выходит, идти… Вон Мишка Кузнецов пошел же добровольцем… И Ванька Кузнецов тоже… Хорошо бы там, на фронте, отыскать Мишку…

Мысль об односельчанах развлекла его, он улыбнулся. Шорох березовых ветвей, свисающих длинными прядями, был почти неслышным. И вдруг порыв ветра взметнул эти пряди, с них сорвалась и полетела листва — на запад, вдогонку удмуртским парням.

Но один листок спланировал, вопреки ветру, вниз и прилип к пыльному ватнику Ивана.

Священная роща-луд была жива. И живы были люди, приходившие почтить вниманием Инмара-сосну, Куазя-ель, Кылдысина-березу.

Иван Андреевич Самсонов уже плохо двигался сам, приводили его внук и внучка. Вернее, привозили, насколько это было возможно.

Вернувшись с войны целым и невредимым, он выучился в педагогическом институте, полвека преподавал у себя в селе историю с географией, случалось — и математику в младших классах. Очень не хотел выходить на пенсию, но стал слаб ногами.

В роще он подходил к старой березе и клал руку на почерневший ствол. Была у него с той березой тайная связь, которую он не мог бы объяснить словами.

Когда пуля ударила его в левое плечо, почти что в сердце, он упал. Взвод пробежал мимо, спеша в атаку, Иван Андреевич сделал несколько глубоких вдохов, пошевелился и понял, что, кажется, уцелел. Подхватив с земли свою «мосинку», он побежал за товарищами. Вечером, у костра, он наконец ощупал плечо и удивился тому, что боли от удара нет, и снял гимнастерку.

Там, куда угодила пуля, было темное, чуть отдающее зеленью пятно в виде березового листка — с черенком и зазубринками.

Это пятно осталось на всю жизнь.

Евгения Халь, Илья Халь. ВЛЮБЛЕННАЯ ПУЛЯ

Медовые августовские травы налиты тяжелым соком. Вдохнуть терпкую сладость, зарыться в нее лицом, потом перевернуться на спину, вглядеться в бесконечную синь неба. Но вместо этого приходится рыть окоп.

— Что же ты вздумала воевать в такую летнюю красотищу, Родина? — с сожалением сказал Володя Леонидов, закусил сочную травинку и вонзил саперную лопатку в жирную землю.

Со всех сторон послышался смех.

— Мы всегда в августе на дачу выезжали, — продолжил Володя. — Бывает, валяешься в гамаке с книжкой, две строчки прочтешь и засыпаешь, а с веранды такой запах доносится! Такой аромат! Мама варенье варит, густое, вкусное, а за забором смех: соседские девчонки на реку бегут купаться.

— А почему ты за девчонками на речку не бежал? — Жора Саркисян озорно блеснул черными глазами, продолжая энергично копать.

— Да малой он еще, — рассмеялся Егорыч — самый старший из бойцов, за что его уважительно прозвали Батькой. — У него еще женилка не выросла, оттого в башке книжки да варенье. Одно слово — студент.

Володя смущенно кашлянул и порозовел.

— Ты гляди, как краской залился, ну, точно девка! — Егорыч воткнул саперную лопатку в край окопа, вытащил из кармана кисет, ловко свернул самокрутку, вкусно закурил, выпустив густой дым.

— Батька, можно у тебя махрой разжиться? Свою всю высмолил, етить твою недолгу! — Федька устало прислонился к стене окопа.

— А то как же! — разрешил Егорыч. — Мужики, налетай на курево!

— У меня тоже есть, — Володя открыл вещмешок. — Возьмите, мне выдали пайку, а я некурящий.

— Спасибо, друг! — обрадовался Жора. — А как насчет того, чтобы немножко перекусить? У нас говорят: голодный воин — плохой воин.

— Лейтенант сказал рыть и укреплять окоп, потому что завтра он для нас станет или могилой, или этой… как ее… — Федька закатил глаза, словно на небесах было написано трудное для деревенского парня слово.

— Цитаделью, — негромко подсказал Володя.

— Во! — обрадовался Федька. — Цитаделью, етить твою недолгу! Хороший он мужик, наш лейтенант, образованный, как ты, Володька, тожа, видать, из студентов. Только как вот закрутит слово какое, так как будто по башке оглоблей огрели, аж звезды из глаз сыпятся, етить твою недолгу!

Егорыч вскрыл банку тушенки, прижал к груди буханку хлеба, аккуратно отрезая щедрые ломти. Все он делал неспешно, с крестьянской обстоятельностью, словно перекидывая мостик из той, другой жизни, в которой не было войны. После ужина закурили. Леонидов достал из вещмешка томик Есенина, обернутый газетой, любовно огладил обложку, стряхивая пыль. От книги пахло домом и мирной жизнью. Володе повезло, что книгу опального поэта не отобрали при досмотре личного имущества. Лейтенант с интеллигентным уставшим лицом, проводя досмотр, лишь мельком взглянул на обложку и шепнул:

— Оберните газетой.

— Володя, почитай что-нибудь душевное, — попросил Жора.

Володя прочитал по памяти, не заглядывая в книгу:

Я теперь скупее стал в желаньях,

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне…

…Володя всегда любил рассвет. Гулкую есенинскую рань, когда в прозрачной чистоте воздуха слышны даже самые потаенные мысли, и кажется, если задержать дыхание и прислушаться, можно услышать, как по мокрой от росы мостовой процокает копытами розовый конь из снов, которые Леонидов видел с детства.

На фронт он ушел тоже на рассвете, так и не решившись разбудить мать. Она бы не пустила его на войну. Она бы раскинула руки, закрывая собой дверь, и, плача, молила бы остаться. Володя тихо собрался, побросав в вещмешок белье, документы, задумчиво остановился возле книжной полки, любовно огладил корешки и наконец, выбрав маленький, размером с ладонь томик Есенина, положил его в вещмешок. Книги были страстью Володи. С детских лет он знал, кем будет, когда вырастет, — учителем литературы. Выскользнув в коридор коммуналки, он прокрался к двери, держа ботинки в руках, стараясь не задеть огромный железный чан для стирок, висевший на стене. В ванной горел свет. Тетя Фира, несколько лет назад переехавшая в Москву из Одессы, всегда вставала раньше всех, чтобы не стоять