Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

И вот в роще-луд неподалеку от Старого Мултана, что выросла на холме и была окружена сплетенной из ветвей изгородью, шел в ночном мраке особый разговор. Собеседникам не было нужды видеть друг друга. Эти трое могли перекликаться на расстоянии в несколько верст. Их голоса были как шорох ветвей и листьев, как легкий скрип древесины. И только особенно бдительный охотник удивился бы, отчего весенняя листва шуршит так же, как сухая осенняя.

Но сейчас они предпочли собраться.

Один сидел в кроне старой березы посреди поляны, свесив ноги в искусно сплетенных лаптях. Другой устроился у подножия. Третий лежал на траве.

— Братья, это не кончится добром, наши люди под угрозой, — сказал тот, что у подножия. — Если семерых осудят, большие городские начальники придут сюда и уничтожат рощу, чтобы наши люди не могли больше поклоняться нам. Потом начнут уничтожать другие священные рощи. Вы же знаете, в городах у нас полно врагов. И станем мы бездомными. А еще через два поколения, когда умрут последние знающие правду старики, мы и вовсе уйдем из памяти.

— Нет, из памяти мы так просто не уйдем, — возразил тот, что на березе. — Это дело с убийством нищего и больного человека помнить будут долго. Таких страшных убийств уже лет триста не было, и тогда их совершали редко. Значит, и нас вспоминать будут долго.

— Не нас, а Кереметя, — поправил третий. — Городские люди считают, что так могли бы принести жертву Кереметю. А нас помнят только наши люди — пока приходят в нашу рощу.

— Не зови Кереметя, Куазь, — попросил тот, что сидел на березе. — Не очень-то я рад тому, что приходится делить с ним мое дерево. Он плохой сосед.

— Кылдысин, он этой ночью все равно не явится, — успокоил Куазь. — Он обходит куалы во дворах, проверяет, не принесли ли ему в жертву курицу и не оставили ли на полочке куриные перья. Ты ведь видел его, когда шел сюда, братец Инмар?

— Видел, — подтвердил сидящий у подножия березы. — Но не пришлось бы просить помощи у Кереметя. Приказывать ему в таком деле я не могу. Я не знаю, как мы еще можем спасти эту рощу. И все другие — тоже.

— Если даже ты, Инмар, так говоришь… Если даже ты, высший и старший из нас… — Куазь затосковал.

— А что, если поставить знак? — спросил Кылдысин. — Я всего лишь ведаю пашнями, огородами и урожаем, но через меня в знак может прийти сила земли.

— Знак? Кому?

— Тому городскому мужчине, который ходит и задает вопросы про Кереметя. Он ведь приехал, чтобы защитить наших людей. Странно: городской мужчина решил их защищать. До чего же занятно и смешно он одет!

— Защищать наших людей нужно, — согласился Инмар. — Нам без них нельзя. Полагаете, братья, у него получится?

— Если пометим его знаком, то получится.

Человек, случись ему в эту ночь забрести в священную рощу неподалеку от старого Мултана, услышал бы только шорох и увидел три дерева — крепкую березу, ухитрившуюся вырасти чуть ли не из ее корней сосенку и накрывшую разлапистыми ветками край поляны ель.

— Да, в знаке — сила. Но можно ли ставить знак чужому? — усомнился Куазь. — И что скажет на это Кереметь?

— Мы имеем право на свои знаки, хотя… — Инмар задумался. — Вокруг старого знака возникает сияние, Кереметь его издали увидит. Поди знай, что у него на уме.

— Сияние — от спрессованного времени. Братья, что если для такого дела нам создать новый тайный знак? — спросил Кылдысин.

— Нарисовать можно что угодно, а как влить в новый знак силу?

— Я же сказал, могу влить в него силу земли. И не обязательно рисовать. Рисованный знак неподвижен, нужен иной.

— Ты умеешь?

— Я научусь. Нужно же спасать наши рощи! Глядите…

Городской мужчина, кому предназначался тайный знак, сидел в это время в самой чистой деревенской избе, какая только нашлась в Старом Мултане, и работал с бумагами. Хозяева отдали в его распоряжение обеденный стол и даже придвинули этот стол поближе к окну. Весенняя ночь выдалась теплой, окошко было приоткрыто. И ничего удивительного в том, что в комнату влетел свежий березовый листок, Карабчевский бы не увидел. Но он не заметил листка. Он сопоставлял показания свидетелей — те, что были ранее, и те, что появились лишь теперь. Он уже понимал, что бедного крестьянина убили, чтобы перессорить жителей двух деревень — Старый Мултан и Анык. Он уже был готов бороться за семерых удмуртов, оказавшихся на каторге. Не до весенних сквозняков ему было.

А листок лег ему на плечо, словно приклеился, и потихоньку стал таять.

— Вот, вот оно! — воскликнул адвокат. Все в его умозрительных построениях вдруг сошлось и срослось.

Теперь можно было начинать составлять защитительную речь, которой бы остался доволен сам Короленко.

— Тебя как звать?

— Иваном, а тебя?

— Я Саша, вот он — Митя, это — Леночка.

— И вы что же, все из Москвы?

— Из Москвы…

Молодежь знакомится быстро, особенно «на картошке». Но нерадостными были те встречи осенью 1941 года.

— А ты откуда? — спросил Саша.

— Я из Мултана, по комсомольской путевке. Сейчас все комсомольцы в Ижевск едут работать. Вон сосед мой, Сенька Кондратьев, на металлургический завод попал. Ему еще даже восемнадцати нет, его сразу — в «фабзайцы», сказали: «Полный курс училища, может, потом окончишь, а пока хоть первый, чтобы поскорее тебя в цех». А вы с какого завода?

По выговору и повадкам Иван понимал, что ребята нездешние. В Ижевск летом и осенью сорок первого приезжали целыми эшелонами киевляне, бакинцы, одесситы, подольчане вместе со своими станками, за неделю станки ставили, на следующую неделю уже выпускалась первая продукция. Два десятка предприятий успели уйти от врага. Самого Ивана распределили на Подольский механический. Но ждали еще эшелоны, городу следовало позаботиться о продовольствии, и молодежь отправили копать последнюю картошку. Тут выяснилось, что москвичи не взяли с собой теплую одежду и обувь, а по утрам уже случались довольно сильные заморозки, и парням приходилось вгонять лопаты в землю, покрытую инеем.

— Мултан? — переспросила Леночка.

— Да. Про нас сам Короленко писал, — похвалился Иван. — Мы вот — Самсоновы, моего прадеда Короленко от каторги спас.

— Ты удмурт?

— Да, я удмурт.

— Я думала, вы другие.

— Какие?

Леночка Ивану нравилась, хотя и была одета в грязный ватник, обута в опорки сапог, да еще коротко стрижена, как большинство городских девушек. В Мултане эту моду пока что не одобряли. Вот только рост… Леночка вытянулась вверх, а Иван уродился