Попаданка. Комедия с бытовым огоньком - Елена Саринова

— Мы с Ольгой Семеновной в это помещение вошли.

— Да!

Глава 42

Луна над Щучьим…

Гликочка… Гликочка, свеже-румяная, в шелковом сиреневом сарафане и вышитой нижней рубахе, в лакированных черных ботиночках и с атласными лентами, вплетенными в густые медово-золотистые косы, уже минут пять как стояла посреди оранжереи столбом.

— А я тогда в Князево сейчас с вашим письмом.

— Да-да.

— И по дороге в Турово.

— Поезжайте, Степан Борисыч.

Мы с управляющим, чуть позади, попеременно косились в застывшую спину луговицы и говорили слаженно тихо. И даже как-то воспитанно бережно… Чёрт знает что! Но, она ж такая милашка. А после увеличения силы имеет теперь по-юношески чистый и даже нежно-трепетный вид. И косы у нее больше не «тоненькие стручки». И щеки как яблочки наливные. Милашка.

Забегая вперед, с несдержанной ухмылкой скажу, что Гликочка в вопросе сохранности своих «створённых лугов» вполне могла запугать или вовсе покалечить любого. Тройка инцидентов с ворами тому явный пример. И слава по всей империи о «Верховецких оранжереях» — заслуга отчасти ее, нашей маленькой луговицы. Но, это будет еще через несколько лет.

Сейчас же луговица впервые в жизни, хлопая огромными голубыми глазами, стояла меж ящиков с рыхлой землей на узкой, вымощенной плиткой дорожке в оранжерее, помнившей еще ведьму Мэлин.

— И здесь всё только мне, — выдохнула, наконец-то, она. И обернулась. — Хозяйка?

— Да, — кивком уверила я. — Но, это не всё. Сразу за забором строятся еще три подобные оранжереи. Только они гораздо больше. Одна для зелени и овощей и две для цветов… Справишься?

Гликочка прикинула что-то в голове. Это было видно по скосившимся к носу глазам. А потом уверила:

— Конечно. Только бы…

— Теплые переходы?.. Степан Борисыч?

— Будут вам переходы. Обозначим.

— Гликочка, что-то еще? Говори. Сколько помощников тебе нужно? Каких? Может быть, условия для себя?

Луговица с беззаботностью бывалого вождя рассмеялась, поглаживая ладошками «раздавшиеся» за ночь медово-золотистые косы:

— Я покумекаю. А жить буду именно здесь. Когда тебя ждать с семенами «Лунного света», хозяйка? До заката с посадкой надоть успеть. Ты их приготовила? Сколько ночей под своей периною берегла? А тебе, хозяйкин человек, покажу сейчас, где дырки в стенах лишние. Заколотите. Четырех полевок я себе на службу беру — в каждый из моих створённых лугов. Остальным же хвостами мести тут неча. И эти змеи с водой, по ним мне помощь нужна. А еще печи топить. Только человеков позволь выбирать мне самой. Чтоб понятливые были, любили травушку, а еще расторопные и того, меня б не шугались. Я с человеками… — зарделась вдруг, Гликочка. — не болтала ранее никогда. И чтоб их много всех так.

— А может, тебе «болтать» лишь с одним или с одной?

— То как? — опешило «луговое дитя».

Я добродушно присела перед ним:

— А выбрать кого-то одного и командовать остальными через него.

— Командовать? А я что ли…

— Ага. Начальница всех моих личных оранжерей.

И Гликочка вновь, правда на секунды лишь, потрясенно остолбенела…

В дом по старому переходу из оранжереи я возвращалась одна и с улыбкой на умиротворенном лице. Мой дух рассказывал как-то, ЧТО именно для любой ведьмы настоящее счастье. Это значит найти свое поле, поляну или луг. «Свое» в данном контексте: «крепко охраняемое и лелеемое местным сговорчивым духом»…

— Нифонтий? — задержалась на ступени лестницы.

— Ну и чего?

— Ты самый лучший дух у меня. И самый бесценный. Спасибо.

— За что? — кот забежал вперед по ступеням и испытующе заглянул прямо в глаза.

— За совет вы́резать кусок дёрна с прежнего луга Гликочки для ее «норки» за печкой.

— Ну так… м-мыр-р.

— И сейчас ты мне расскажешь еще про нашего водяного со Щучьего. Завтра ночью мы идем заключать договор и с ним.

Луна над приснопамятным озером Щучьим светила… волшебно. Щедро подсвеченные ею с пышных боков облака плыли высоко-высоко, скрывая собой таинственно подмигивающие созвездия. А лес стоял тихий. И будто всматривался в озерное зеркало. Среди прибрежных камышей и густой осоки был виден каждый тоненький ствол, каждая маленькая травинка.

Раньше я думала: в этом «волшебном мире» ночи в полнолунья чрезвычайно светлы. Конечно же, да. Но, как везде. Истинная причина в моем обострившемся ведьмовском зрении. И поэтому я без проблем и до подробностей разглядела их всех… Одна. Две. Трое вынырнувших вдалеке и лишь по шеи русалок. И он… Водяной, настороженно и крайне неторопливо, но все же вышел и, ковыляя, направился к нам. И был еще один. Он возле каменного, освещенного по всем канонам, креста, напряженно стоял за кустами. И к нему у меня был, ой какой, разговор. Но, не время сейчас. Жаль, но не время, да и не место.

— Жирных улиток тебе, Созон! — кот стратегически вышел вперед, всем видом своим демонстрируя полную непринужденность в беседе. А еще то, что с водяным этим он давно и близко знаком. — Чего хромаешь?

Водяной же напротив, в аршинах пяти от нас недоверчиво остановился. И был похож он… на пристукнутого по пасти лопатой сома. Те же глазки рыбьи, та же «борода» и «усы». Но, туловище очень схожее с человечьим. Лишь нарядец… Да что ж они такие убогие все?

— Это до встречи с тобой, — буркнул кот.

Созон в это время, с шумом дыша, вдруг, начал медленно словно бы надуваться:

— Так в прошлый раз твоя госпожа меня так приложила, ф-фу-ух! — выдохнул, раздув рыбьи ноздри, и ухватился за собственную бороду и усы.

Так вот откуда у него водяные струи растут! Из этого самого места!

— Извиняться не буду, — тут же скрестила я руки на груди.

Созон в ответ охнул:

— Да и, ф-фу-ух, не надо! Не надо!

— Да и в мыслях не было, — скосился на меня фамильяр. — Это у моей хозяйки юмор такой. Стендап.

— Чаво? — протрубил водяной.

— Шутка! — гаркнул грозно Нифонтий. — И вообще будем считать, обязательная светская часть беседы истекла. Мы ведь выселять тебя пришли. Давай, монатки свои с-собирай.

И вот тут началась «деловая» часть нашей озерной беседы. Созон охал, фырчал, подпрыгивал и приседал. Призывал кота к совести и как «бухой авторитет» бил рукой себе в чахлую грудь. Или что там у него вместо груди? Нифонтий поражал все озеро ехидством и красноречием:

— Да что ты мне тут лопочешь? Меня не было двести лет. И во что ты превратил эти места? Темень клочьями над водой.

— Так-то не теперь. Теперь то ее нет!

— И не твоя в том задрипаная заслуга! Ты в последнее время уж больно радостно жил. Собирай