Чужие степи. Часть 10 - Клим Ветров

Тоже раненый — рука на перевязи, голова замотана. Он крутил в руках детскую игрушку — заводную машинку, заводил её и смотрел, как она крутит колёсиками по замызганной простыне. Лицо его было отрешённым, будто он находился где-то далеко отсюда.

Я хотел подойти, но вдруг увидел Аню. Она шла по коридору с подносом, на котором лежали шприцы и пузырьки с лекарствами. Сердце ёкнуло, пропустило удар — я рванул к ней, протянул руки, чтобы обнять, прижать к себе, почувствовать тепло её тела…

И руки прошли сквозь неё, не встречая преграды.

Аня даже не вздрогнула, не почувствовала моего присутствия. Она остановилась у кровати одного из раненых и склонилась над ним. Я подошёл ближе, заглянул через её плечо, и опешил.

На койке лежал Ванька. Лицо его было бледным, почти прозрачным, глаза закрыты, дыхание ровное, чуть заметное.

Аня взяла шприц, ловко нашла вену на его руке, сделала укол, постояла немного, глядя на него, потом положила шприц на поднос и пошла дальше по коридору. Ванька лежал неподвижно, только грудь мерно вздымалась.

Ладно. Главное — живой. Я протянул руку, чтобы коснуться его лица, и в этот миг всё поплыло, закружилось, и меня резко вышвырнуло наружу.

* * *

Глаза открылись сами, словно от толчка. Надо мной — металл, тусклый свет, пробивающийся сквозь приоткрытый люк.

Опять такой же реальный сон, из тех, что мне периодически снятся. Я был уверен, что всё, что видел, — правда. Станица в кольце. Немцы обложили её со всех сторон — окопы, танки в капонирах, артиллерия на закрытых позициях. Они никуда не спешили, они просто ждали. Ждали, когда у наших кончатся патроны, еда, силы. Мышеловка захлопнулась.

Я сел, потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна.

Прорыв обычными средствами невозможен. Там плотность огня такая, что и головы не поднять. Даже «Ударник», с его бронёй и пушкой, не пройдёт. Немцы не дураки, они наверняка уже знают о танке, ждут его, готовят засаду. Высунуться — и тут же получить в борт или гусеницу.

Но я не отчаивался, мне только что пришла в голову очевидная мысль, использовать как козырь разницу в технологиях, а точнее — ПНВ.

Приборы ночного видения. Я представил себе, как это будет работать. Ночью мы выходим из портала. Немецкие наблюдатели слепы, артиллеристы не могут корректировать огонь, танкисты тыкаются вслепую. А мы, если приспособим ПНВ на прицел «Ударника», будем видеть всё как днём — зелёное, контрастное, но вполне рабочее изображение.

Вот только как быть с экипажем?

Проморгавшись и придя в себя, я вылез из танка, с трудом разгибая затёкшую спину. Умылся, растёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Потом, продолжая размышлять о планах, подошёл к снятым вчера тракам, разбросанным в жиже. Снять разбитое — это даже не половина дела, четверть. Теперь надо поставить новые, а главное — натянуть гусеницу.

Я посмотрел на УАЗ, стоявший поодаль. На переднем бампере красовалась механическая лебёдка с приводом от двигателя. Если подогнать машину, зацепить трос за гусеницу и аккуратно, помаленьку натягивать… Идея спорная, но всяко лучше, чем надрывать пупок в одиночку, пытаясь сдвинуть гусеницу руками.

Я уже начал прикидывать, как лучше подъехать, с какой стороны зацепить трос, чтобы не перекосить гусеницу, как вдруг услышал шаги.

Чавканье по жиже. Размеренное, неторопливое, спокойное.

Я обернулся.

Из серой мглы, со стороны леса, выходили двое. Ротмистр и молодой. Они шли спокойно, без спешки, как будто каждый день прогуливались по болотному миру.

Я замер, не веря своим глазам. Моргнул. Они не исчезли. Подошли, остановились в двух шагах. Ротмистр хмуро смотрел на меня, молодой на танк, на снятую гусеницу, словно оценивая масштаб работы.

Слова не шли. Я только смотрел на них и пытался осознать, что это не сон, не галлюцинация, не продолжение видения.

— Вы… как здесь? — выдавил я наконец.

Ротмистр пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он коротко.

Молодой подошёл к разбитой гусенице, присел на корточки, внимательно осмотрел повреждения, потрогал пальцами рваные края траков. Потом взял кувалду, взвесил в руке, привыкая к тяжести, и с размаху ударил по одному из катков. Металл жалобно звякнул, но каток даже не шелохнулся. Молодой ударил ещё раз, сильнее.

Ротмистр подошёл к корме танка, встал рядом, деловито сплюнул на ладони, потёр их и взялся за новый трак.

— Чего встал? — крикнул он мне, даже не оборачиваясь. — Берись.

Я очнулся, подошёл, ухватился за трак с другой стороны. Вдвоём мы подняли его, поставили на место, забили крепёжные пальцы тяжёлой кувалдой.

Работа пошла. Два часа пролетели как один миг. Мы работали молча, слаженно, как будто делали это всю жизнь, и к полудню гусеница была собрана и натянута с помощью лебёдки.

Ещё почти час ушел на погрузку снарядов. Мы перетаскали оставшиеся снаряды из УАЗа в танк, уложили их в боеукладку.

Когда последний снаряд лёг на место, руки гудели, спина ныла нестерпимо, но внутри разливалось почти забытое чувство удовлетворения.

Из-за груды хлама показался дед. Он ковылял с большой сумкой на ремне через плечо.

— Обедать, — объявил он, ставя сумку на капот УАЗа.

Мы встали вокруг, дед разложил тушёнку, галеты, налил воду в пластиковые стаканчики. Ели молча, жадно, не глядя друг на друга, только слышно было, как работают челюсти да звякают ложки о банки. Дед подливал ещё, пододвигал галеты, но никто не спешил благодарить. Сил не было даже на это.

Когда первая волна голода утихла, я отошел от «стола» и посмотрел на ротмистра.

— И всё же, — спросил я, — как вы снова здесь оказались?

Ротмистр дожёвывал, не спеша проглотил, вытер губы рукавом гимнастёрки.

— Уснули там, — сказал он коротко. — Проснулись здесь.

Я перевёл взгляд на деда. Тот сидел на перевёрнутом ящике, прихлёбывал воду из кружки и щурился на серое небо.

— С тобой так же было? — спросил я.

Дед кивнул, не поворачивая головы.

— Ага, — сказал он просто. — И не раз.

— И что думаешь?

Дед хмыкнул, почесал щетинистый подбородок.

— Ничего, — ответил он после паузы. — Думать тут бесполезно. Этот мир сам решает, кому где быть. Мы тут вроде как… ну, как фигурки на доске. Переставляет нас, и всё.

Ротмистр усмехнулся, но ничего не сказал. Молодой молча доедал тушёнку, и вдруг, не поднимая глаз, спросил,

— Ну что, поедем?

— Тебе уже пострелять не терпится? — спросил дед.

У меня же, мысль, которая уже давно крутилась в голове, вдруг оформилась чётко и ясно. Я отставил пустую банку, вытер руки о штаны и посмотрел на своих.

— Поедем-поедем. Только кое-что изменилось, и нахрапом переть уже не