Шайтан Иван 11 - Эдуард Тен

— Александр Николаевич, — лениво отозвался я, даже не открывая глаз. — Не сейчас. Баня — место для отдыха, а не для решения государственных задач.

— Ну… тут ты прав, — легко согласился цесаревич. Помолчав, добавил уже куда более задумчиво: — А то Мария совсем голову потеряла после Голубовки. Совсем. Слава богу хоть Катерина может угомонить её. Мария просит средства на расширении женского училища и медицинского.

Александр Николаевич, а мысль о полноценном фельдшерском училище мне кажется вполне здравой. Особенно под эгидой Военного министерства. Вы же прекрасно знаете, какая катастрофическая нехватка медиков в армии. Срок обучения — два года, чин — подпрапорщика.

В комнату ввалился раскрасневшийся Павел, рухнул на диван и, шумно выдохнув, простонал:

— Не передать словами, что я чувствую.

Я лениво приоткрыл глаз и, не меняя расслабленной позы, изрёк:

— С точки зрения европейца, Павел Николаевич, вы варвар, непросвещённый азиатский дикарь. И как вы можете находить удовольствие в этом варварском, мучительном истязании тела? К тому же от вас, заметьте, неприлично не воняет, и на вашей голове отсутствуют эдакие божественные жемчужины, коими столь гордится просвещённая Европа.

Павел замер, медленно переваривая услышанное. Александр поперхнулся чаем. Повисла пауза, а затем Павел вдруг расхохотался — громко, заливисто, хлопая себя по коленям.

— А ведь ты прав, Пётр Алексеевич! Дело обстоит именно так, как ты сказал! — отсмеявшись, воскликнул он. — Помнишь, Александр, как нам внушал немец Минцер? «Частое омовение, — говорит, — открывает наши поры, и всякая зараза проникает в наш организм»! Вот тебе и просвещённая Европа. И ведь, помнится, несло от него потом, луком и дешёвыми духами за версту.

Он вдруг задумался, хитро прищурился и, покосившись на меня, добавил с вызовом:

— А может, всё-таки европейцы правы? Они же цивилизованные народы. Не может столько стран и народов так заблуждаться.

Я лениво приподнялся на локте, отставил чашку и посмотрел на Павла с лёгкой усмешкой.

— Не буду спорить с вами, Павел Николаевич. Приведу лишь один пример. Римская империя — их знаменитые термы, акведуки, культура чистоты. Мусульмане переняли это у них и наслаждаются баней по сей день. А просвещённая Европа отвергла всё это как ненужный и даже вредный элемент быта. — Я выдержал паузу. — Так кто из нас, в таком разе, варвары?

Павел задумался, но я уже вошёл во вкус:

— Древние греки везде внедряли гигиену. Гигиенос — значит «здоровый». То бишь разработали правила, которые необходимо соблюдать для сохранения здоровья и продления жизни. Регулярно мыться, чистить зубы и справлять нужду в отведённом месте. Это, если коротко. А теперь посмотрите на европейцев: они гадить во дворцах перестали совсем недавно. Павел Николаевич, когда же вы поймёте? Не мы должны смотреть им в зад, а они — нам. Перенимать у Запада только действительно нужное и прогрессивное, а не всякое дерьмо и прочую похабщину.

Я осёкся, поймав себя на том, что зашёл слишком далеко и мои доводы вот-вот перестанут укладываться в их картину мира.

— Пётр Алексеевич, мне кажется, вы слишком категоричны, — мягко попытался урезонить меня цесаревич.

— Александр Николаевич, в Париже вонь, в Лондоне смрад, дышать нечем, и они ещё учат нас, как жить. Да, у нас тоже не везде хорошо обстоят дела, но не в таких же масштабах. — Я махнул рукой. — Да бог с ними, с просвещёнными европейцами. Своего дерьма хватает. Вон, наша аристократия: многие русского языка толком не знают. Считать родной язык не нужным — это норма? Говорить по-русски — фи, моветон. Родной для них — французский. Я не спорю, знать иностранные языки необходимо и полезно, но в остальном — увольте. — Я откинулся на подушки и уже спокойнее добавил: — И полно об этом, весь кайф поломался.

— Что простите, поломали? — не понял Павел, нахмурив лоб.

— Кайф. Вернее, кэйф, — поправился я. — Арабское слово, означающее удовольствие, наслаждение, блаженную негу. Переводите как вам больше нравится. — Я устало вздохнул.

— Так вы что, Пётр Алексеевич, арабский знаете? — удивился Александр.

— Нет, Александр Николаевич, отдельные слова и выражения, не более того.

— Ты же не будешь возражать, Пётр Алексеевич, что европейцы опережают нас в хозяйственных и технических вопросах? — неожиданно влез Павел в разговор.

— Не буду и даже признаю нашу отсталость во многих вопросах. И в этом наша вина. Глухая дремучесть и безграмотность крестьянства, вопиющая отсталость в сельском хозяйстве и, конечно, крепостное право. — Я говорил спокойно, но с нажимом. — Этим правом в нас тычут и смеются над нами.

Я незаметно следил за реакцией Александра. Он нахмурился, и недовольство явственно проступило на его лице. Повисла длительная пауза, прежде чем он тихо произнёс:

— Я пытался говорить с государем на эту тему. Но он ссылается на неподготовленность народа к столь радикальным реформам.

Я кивнул, давая понять, что слышу и принимаю этот ответ, но в глазах цесаревича читалось — тема эта для него больная и глубокая, и разговор на сегодня действительно лучше свернуть.

— Понимаю государя и во многом согласен с ним. Отмени сейчас крепостное право — и получишь вспышку недовольства. Крестьяне просто не поймут, что делать с этой свободой, а помещики, привыкшие жить за чужой счёт, озвереют. Государь разумно не торопится. — Я отхлебнул остывший чай. — Вы же сами помните, Александр Николаевич, как тяжело прошла даже частичная реформа. Сколько было препятствий, сколько криков от помещиков? А тут — отмена. Это взрыв, вне всяких сомнений. Потому и подходить к вопросу надо с холодной головой.

Я вздохнул и отставил чашку.

— Впрочем, довольно о серьёзном. Тем более в бане.

После лёгкого ужина мы разъехались по домам.

Следующим днём ко мне пожаловал Фёдор Иванович Тютчев. И не с пустыми руками — привёз только что отпечатанный тоненький сборник с «моими» песнями, чем изрядно меня удивил.

— Вот, Пётр Алексеевич, примите в дар от меня. — Торжественно, словно орден, вручил он мне брошюру.

— Покорно благодарю, Фёдор Иванович, но право, не стоило так затрудняться. Позвольте мне возместить типографские расходы.

— Что вы, что вы, ни в коем случае. — Тютчев мягко остановил мой порыв. — Я, собственно, с просьбой: имею честь пригласить вас на вечер к князю Вяземскому. Он ознакомился с вашими творениями и горит желанием принять вас у себя. Поверьте, получить одобрение Вяземского — это дорогого