Сестра моя - Иви Тару

‒ Чего это за первого встречного? По нему видно, что не просто кмет какой...

‒ Да кто бы ни был. Поманил, ты и рада бежать... ‒ фыркнула Рада. ‒ Совсем гордости нет?

‒ Да ты завидуешь просто! ‒ Зо́ря вскинула на нее глаза, всмотрелась внимательно. ‒ Тебя-то никто замуж не позвал, вот ты и злобишься. И не позовет!

Рада посмотрела на Зо́рю с укором, но та уже распалилась:

‒ Матушка вот говорит, что ты порченная, тебе только леший в пару. Так и просидишь до седых волос у печки. А я замуж пойду. Жених мой роду знатного будет, такого тебе вовек не сыскать. ‒ От избытка чувств она топала ногой, кулаки сжимала

Слышать от нее такое Раде не приходилось, всегда они друг за дружку стояли, а теперь вот как значит: матушка ей говорила, и Зорька на ум прихватывала, теперь вот и выдала все свои мысли тайные.

‒ Конечно, завидую, ‒ согласилась она, ‒ как не позавидовать. ‒ Она подняла указательный палец левой руки, показала Зорьке. Она должна понять этот жест, этим пальцем они кровь свою мешали. ‒ Нет больше у нас кровного родства, пусть та кровь, что во мне ‒ твоя, а в тебе ‒ моя в землю уйдет, сгинет, пропадет. Тьфу! ‒ Она сплюнула на землю, прямо Зо́ре под ноги и пошла в темноту.

Зо́ря стояла, прикрыв рот руками. Что с ней, что она только что наговорила? Да кому? Раде, сестрице названной, той, что всегда помочь готова и с которой столько лет секреты друг другу поверяли? Навий морок не иначе. Купальский огонь очищает, он же все тайное явным делает. Неужели материны слова за столько лет Зо́ре в душу залезли, теперь вот выползли змеями подколодными? Все в голове у нее перемешалось. Сначала Ратимир объявился, выскочил, как печной дух из приоткрытой дверцы, смутил, растревожил. Потом Рада на нее с упреками накинулась. С чего она так про Ратимира? Она же ничего не знает, но как узнает... Зо́ря беспомощно оглянулась, Рады уже не видать. Как оправдаться, да и захочет ли слушать? Ой, беда...

Собственные губы казались грязными, злые слова испачкали их, надо бы смыть. Она побрела к воде, что масляно блестела под луной и еле слышно вздыхала, накатываясь на берег.

***

За городской стеной, что с левого берега, что с правого, некогда густой лес давно вырубили. До ближайшего леса идти версты три. Если на правом более крутом берегу стоять, то видно, как качается зеленая грива безбрежным морем на много, много верст. Оттого и Кологрив, что кольцо его гривами лесов окружили.

Праздник проходил на левом более пологом берегу, но и тут взгорочек имелся, где оставили нетронутой березовую рощу. Сюда девушки бегали весну закликать, здесь ветви лентами украшали, дары берегиням приносили, а в иное время парни с девками миловаться ходили. Рада добежала до рощицы, обняла ближайшую березку, прижалась щекой, как к матери, которую не видела и никогда не увидит. Не знать ей своих чуров-пращуров, не передать их детям своим. Может, и не будет у нее детей, тогда и печалиться не о чем. Живут же бабы бездетные как-то. Вот Леденица, например. Рада шмыгнула носом. Она тоже уйдет в лес, построит там жилье и будет жить сама по себе. Нет, сначала пусть Леденица ее научит всему, как вот Елага хотела, да не успела. Тогда она сама в Навь научится ходить и все-все про свой род узнает. От этой мысли ее бросило в жар. Как она забыла-то? Леденица сказала, мол рано еще ей с Елагой встречаться, а сейчас-то можно, наверное. Да ведь и знает теперь Рада, как Елагу найти. Может, и не получится у нее, так ведь попытаться можно. Если не в эту ночь, то когда?

Она отошла в рощу подальше, чтоб, если пойдет кто мимо, не разглядел ее, уселась под одной из березок, сложив руки на коленях, закрыла глаза, стараясь не слушать праздничный шум, отрешиться от всего. Задуманное слегка пугало, но нет у нее другого способа узнать хоть что-то о себе, понять кто она и для чего на свет родилась.

Представляла Рада, что идет к Бронь-горе, через лес, через бурелом, совсем как тогда, шесть лет назад, думала, вот-вот увидит то самое место, где подъем на гору, но не то что тропинки, и самой-то горы перед внутренним взором не появлялось. Может, дело в том, что нет у нее того отвара? Какая же она самоуверенная, решила, что сможет сама, без чар и отваров дорогу найти? Вот бы посмеялась Леденица, если б узнала такое. А Елага, чтоб сделала ‒ тоже бы смеялась? Елага... так и не сказала ей прощальных слов.

‒ Прости, бабушка Елага, ‒ обратилась к ней мысленно Рада. ‒ Не дали нам проститься. Но помню я тебя, не забуду никогда. Хоть и далеко твоя жальница, все равно на Вешние и Осенние Деды поминальную страву тебе ставлю. Где б ты ни была, надеюсь, помнишь меня.

‒ Помню... ‒ прозвучал еле слышный далекий голос у нее в голове. ‒ Помню... Жду тебя, девонька, давно жду.

От неожиданности Рада даже подумать не успела, о чем говорит голос, может, смерть ей скорая грозит, вот и ждет не дождется.

‒ Бабушка Елага, ты ли?

‒ Жду тебя, девонька, ‒ снова прошелестел голос, но уже как поближе.

‒ Как мне попасть к тебе? Как добраться? Сама не могу, не получается.

‒ Посмотри на меня, ‒ попросил голос, а может, приказал.

Рада открыла глаза. У березы напротив стояла женщина, маленькая, сгорбленная, закутанная в темное, лица не видать под низко надвинутым платом. Хоть давно дело было, но Рада узнала фигуру Елаги, или показалось, что узнала. Женщина у дерева протянула руку и поманила к себе. Рада встала, пошла, но как дошла до березы, так Елаги там уже не оказалось, а появилась она чуть далее и снова рукой ‒ иди, мол, сюда. Рада побежала, но снова не догнала, ускользала Елага, но далеко не уходила. Так и шли. Вот лес начался, тот самый: темная чащоба с буреломом. Рада все спешила, лезла, отдирала от распущенных волос ветки, подол от коряг отцепляла и все шла, не упуская из вида Елагу, которая мелькала тут и там, но неизменно впереди.

Лес расступился, и Рада наконец увидела холм. Бронь-гора! Елага пропала, ничего не сказав на прощание, думать и обижаться было некогда. Рада